Страна подозрения: как азербайджанцев в России превращают в "чужих"

Автор: Эльчин Алыоглу, директор Baku Network, специально для Day.Az

Я пишу это как человек, который слишком долго наблюдает, как в России включают одну и ту же машину: сначала накачивают воздух ненавистью, потом объявляют мишень "проблемой", затем запускают силовое шоу, а после - разводят руками, будто это "отдельные перегибы на местах". И всякий раз эта машина требует нового топлива. Сегодня одним из самых удобных видов топлива стали азербайджанцы, живущие и работающие в России. Не потому, что мы "особые". А потому, что мы заметные, трудолюбивые, мобильные, экономически встроенные, семейно сплоченные - и, значит, удобные для демонстрации силы. По нас бьют не только дубинкой, по нас бьют смыслом: мол, вот кто виноват, вот кого надо держать в страхе, вот с кого можно начать "наведение порядка", не рискуя проиграть по-настоящему сильному противнику.

В последние месяцы сообщения о давлении участились, и это уже не похоже на случайный шум. Это похоже на линию. Пример - Ростов-на-Дону. По свидетельству актрисы Рухийи Юсифовой, ночью группа людей в военной форме ворвалась в квартиру ее дяди Мардана Аскерова: сына избили, применяли электрошокер; задержали мать, беременную супругу с двумя детьми и самого дядю; в доме устроили погром, имущество ломали; затем, по ее словам, вошли и в дом старшего сына, где также применили силу к женщинам и детям. Часть родственников позже отпустили, но дядю, по ее словам, продолжали удерживать. Это описание важно не только как человеческая драма. Это рентген метода: ночное вторжение, демонстративная жестокость, удар по семье как по самой уязвимой точке, изъятие телефонов, разрушение дома как символическое унижение. Так не "проверяют документы". Так "объясняют, кто хозяин".

Это не единичный случай. Летом 2025 года произошел резонансный эпизод в Екатеринбурге: силовые рейды против этнических азербайджанцев по делу о старых преступлениях, задержания, двое погибших. Российская сторона заявляла о "сердечной недостаточности" у одного из умерших и обещала экспертизы, азербайджанская сторона публично говорила о внесудебном насилии по этническому признаку. Дипломатический кризис тогда вышел на международный уровень, его фиксировали и крупные мировые агентства. Именно этот эпизод показал главное: когда силовое действие становится политическим сигналом, граница между "следствием" и "показательной акцией" стирается, а человеческая жизнь превращается в статистическую строку в чужом пресс-релизе.

Тут важно понять контекст: Россия в 2024-2025 годах последовательно закручивает миграционный режим, создавая правовой каркас для постоянного давления на "неудобных" и "лишних". Введен "режим высылки" и привязанный к нему реестр "контролируемых лиц" - формула, которая переводит человека в состояние полуправ, полустатуса, вечной уязвимости. Формально речь о нарушителях режима пребывания, фактически же это расширение инструментов контроля: ограничения, надзор, зависимость от произвола исполнителя на земле. Закон прямо увязывает "режим высылки" с внесением в реестр. А дальше начинается жизнь под лупой: любая проверка превращается в повод, любая формальность - в рычаг.

Когда государство строит систему, в которой миллионы людей живут в страхе ошибки в бумаге, в страхе очереди в отделении, в страхе ночного звонка в дверь, - оно получает идеальный ресурс: управляемую группу, которую можно принуждать, облагать неформальной данью, использовать как картинку "борьбы за порядок". И это не теория. В официальной публичной риторике российских силовых ведомств и части политического класса мигрант давно превращен в удобную мишень, а статистика - в кнут. Например, летом 2025 года глава Следственного комитета Александр Бастрыкин заявлял о росте числа преступлений, совершенных мигрантами: за январь-май 2025 года сообщалось о росте на 10% год к году, свыше 18,8 тысячи, а доля в общем массиве - до 5%. Это подается так, чтобы у массового зрителя в голове щелкнуло: "опасность рядом". Хотя любая взрослая аналитика обязана задавать вопросы о структуре этой статистики, о методологии учета, о политическом эффекте подобных заявлений и о том, как они конвертируются в насилие на улицах.

Параллельно государственные агентства публиковали и другие цифры: по данным, которые приводил ТАСС со ссылкой на материалы МВД, в одном из отчетных периодов 2025 года число лиц, совершивших преступления, даже снижалось по сравнению с прошлым годом, а распределение по гражданствам показывало, что основная доля приходилась на мигрантов из Центральной Азии. Эти данные, сами по себе, не оправдывают ни ксенофобию, ни коллективную ответственность. Но они демонстрируют, как легко статистика используется политически: одну цифру выносят на знамена, другую прячут в подвал.

Вот здесь азербайджанцы оказываются в двойной ловушке. С одной стороны, мы - часть общего "мигрантского" образа, который раскручивают после громких трагедий и терактов, когда обществу нужен виноватый "по паспорту" и "по лицу". С другой стороны, мы - диаспора, часто экономически успешная, заметная в торговле, логистике, сервисе. А успех в беднеющем и нервном обществе легко превращается в повод для раздражения: "живут лучше, значит, что-то не так". Это старое, как уличная зависть, но когда ее подхватывает система, она превращается в разрешение на унижение.

Дальше встает вопрос: кто выигрывает от этой кампании - пусть даже негласной, пусть даже маскируемой под "оперативную работу"? Выигрывает силовой аппарат, которому нужно демонстрировать эффективность и держать общество в тонусе страха. Выигрывают коррумпированные звенья на местах, потому что уязвимый человек - идеальный клиент для вымогательства: заплати, и "вопрос решится". Выигрывают политтехнологи, потому что на фоне экономических проблем и усталости от войны всегда выгодно переключить злость вниз - на тех, кто не сможет ответить институционально. Выигрывают радикальные националистические группы, потому что получают моральную санкцию: если государство "жестит", значит, и им можно больше. А проигрывают те, кто платит телом и судьбой: семьи, дети, люди, которые приехали работать, а попали в мясорубку символической охоты.

Особо цинична роль "официальной морали". На словах Россия традиционно любит говорить о многонациональности, о "дружбе народов", об "общем историческом пространстве". На практике же часто работает иная формула: многонациональность - как витрина, контроль - как содержание. Витрина нужна для внешнего мира и для красивых праздников. Содержание - для реальности, где силовик приходит ночью, потому что может. Вот этот разрыв между риторикой и практикой сегодня становится просто неприлично видимым. Потому что, когда врываются в дом, где беременная женщина и дети, и при этом ломают вещи, - это уже не "безопасность". Это уже педагогика страха. Это уже урок: "вы здесь временно, даже если вы здесь двадцать лет".

Исторические параллели напрашиваются сами - и их нельзя бояться, потому что именно страх перед параллелями делает историю повторяемой. Российская империя хорошо знала практику "административных мер" против "подозрительных элементов": не обязательно доказывать, достаточно обозначить. Поздний СССР тоже умел держать целые группы в зоне постоянного унижения бюрократией и милицией: не потому, что они виноваты, а потому, что так проще управлять. А 1990-е дали постсоветскому пространству еще один урок: когда государство слабое, насилие делегируется улице; когда государство сильное, насилие концентрируется в форме "операции". Разница между эпохами - в упаковке. Тогда это могла быть толпа, сегодня это чаще люди в форме и с полномочиями. Но смысл один: создать касту уязвимых.

Международные параллели тоже есть - они полезны именно различиями. После 11 сентября США вошли в период жесткого профилирования, когда целые сообщества мусульман и выходцев с Ближнего Востока оказались под подозрением "по виду". Но там существовали независимые суды, гражданские иски, медиа и правозащитная инфраструктура, которые - пусть не сразу - начали ограничивать произвол. Во Франции после серии терактов тоже росли антимигрантские настроения и полицейская жесткость, но там действует Европейская правовая рамка, есть парламентские механизмы контроля, есть цена публичного скандала. В России же главная проблема в том, что цена за произвол часто ниже, чем цена за соблюдение процедуры. И это принципиальная разница. Это значит, что система будет выбирать не закон, а удобство. 

А теперь - о молчании. Молчание элит почти всегда продается как "прагматизм". Молчание диаспорных структур часто оправдывается страхом "не навредить своим". Молчание части российской либеральной среды объясняется тем, что сегодня у нее другие фронты. Но итог одинаков: когда молчат те, кто обязан говорить, в игру входят те, кто умеет кричать. Националисты кричат. Ксенофобы кричат. Популисты кричат. А профессионалы права, медиа и политики слишком часто выбирают паузу. И эта пауза оплачивается чужими синяками и чужими сломанными дверьми.

Есть еще одна темная связка, о которой обычно говорят шепотом: давление плюс мобилизационная воронка. Сообщения о принуждении мигрантов к участию в войне под угрозой депортации или уголовных проблем регулярно появляются в медиа и правозащитных сводках, и международные журналисты описывали общую картину растущего давления на трудовых мигрантов, включая произвол и угрозы.

Подчеркиваю: любой конкретный эпизод требует проверки. Но сама логика механизма проста и страшна: сначала человека делают уязвимым, потом предлагают "выход" на условиях государства.

Вот здесь мы снова упираемся в вопрос: почему именно сейчас это стало чаще и заметнее? Потому что внутренняя политика России вошла в фазу, где нужен постоянный внешний и внутренний враг. Внешний враг уже обозначен. Но внутренний враг должен быть ближе, ощутимее, бытовее. Мигрант идеально подходит на эту роль: он рядом, он зависим, он видим. А азербайджанец, к тому же, часто связан с малым бизнесом, рынком, сервисом - то есть с тем, что легко рейдировать, легко "трясти", легко превращать в отчетные цифры и громкие сюжеты.

Система любит цифры. Но есть цифры другого рода - и они по-настоящему разоблачают. Это число испуганных детей, которые просыпаются от ударов в дверь. Число женщин, которые боятся выходить в подъезд. Число мужчин, которые перестают звонить близким, потому что "лишний разговор". Число семей, которые начинают жить в режиме чемодана: документы под рукой, деньги в кармане, телефон заряжен, дверь укреплена. Это уже не "интеграция", это режим осажденного быта.

Кто и зачем прикрывает эти "наезды"? Формально все выглядит стерильно: "процедура", "постановление", "оперативные мероприятия", "проверка информации". Реально это не процедура, а круговая порука, где закон служит не справедливости, а алиби. Потому что если силовик ошибся, удобнее объявить: "сам виноват". Если превысил полномочия, удобнее написать: "сопротивлялся". Если унизил человека, удобнее пожать плечами: "а как иначе". Так работает машина безнаказанности: она не расследует, она оправдывает.

Но причина глубже и циничнее. Эти "наезды" идут не просто по людям. Они идут по символу. По независимости. По суверенитету. По Азербайджану, который ведет самостоятельную политику и не просит разрешения на собственную субъектность. И именно это бесит сильнее всего. Потому что Россия до сих пор смотрит на Южный Кавказ по-имперски: как на двор, где можно расставлять "своих", давить "чужих", наказывать "непослушных" и демонстративно показывать, кто тут хозяин. И когда Азербайджан не принимает эту роль, его пытаются "поставить на место" не дипломатией, а силовой привычкой: через демонстрацию грубой власти на земле.

Подобные процессы почти всегда начинаются тихо и даже благообразно. Сначала звучат слова о порядке и профилактике: проверить рынки, навести дисциплину в хостелах, уточнить документы. Обществу предлагают привыкнуть к мысли, что речь идет лишь о технических мерах, о санитарии закона. Но постепенность - самый удобный инструмент привыкания. И в какой-то момент граница смещается так далеко, что уже трудно заметить, когда "проверка" превращается в ночное вторжение, когда "профилактика" оборачивается электрошокером, а "процедура" - выбитой дверью и перевернутым домом. Это не эволюция контроля, это деградация права. Там, где статус начинает заменять доказательство, подозрение становится постоянным состоянием, а ярлык - достаточным основанием для силы.

Цена подобных процессов всегда конкретна. Ее платят люди - своим достоинством, безопасностью, спокойствием детей. Ее платит и государство, потому что страна, допускающая превращение трудового человека в расходный ресурс, подтачивает собственное доверие и собственную устойчивость. И ее платит регион в целом, поскольку этнически окрашенное давление оставляет след надолго - не на новостную неделю, а на поколения. Политикам свойственно надеяться на короткую общественную память. Но память семьи долговечна. А память ребенка - особенно.

Я пишу жестко сознательно. Потому что мягкость в такие дни звучит как разрешение. С азербайджанцами в России пытаются сделать то, что власть всегда пытается сделать с уязвимой группой: превратить ее в молчаливый фон, в бесконечный объект проверки, в статистическую добычу. Но у этого есть предел. И предел не в эмоции, а в логике. Любая система, выбирающая этническую группу мишенью, запускает механизм, который однажды ударит по любому. Сегодня "проверяют" азербайджанцев. Завтра - кого угодно. Потому что когда право заменяют силой, сила всегда ищет следующую шею.

И потому мой приговор тем, кто выбрал азербайджанцев в России мишенью, звучит просто и холодно. Вы строите порядок из страха и получите страну страха. Вы строите послушание из унижения и в итоге останетесь без доверия, без человеческого уважения, без того тихого согласия, на котором держится любая нормальная жизнь. Вы рисуете витрину "дружбы народов" и одновременно ломаете двери в домах, где спят дети. Между вашими словами и вашими действиями зияет такая трещина, что в нее проваливается государство.

Ростов-на-Дону, Екатеринбург и другие эпизоды - это не "частные случаи" и не "перегибы на местах". Это симптом, стиль, инерция, помноженная на безнаказанность. Если это не остановить, следующая "проверка" снова начнется с рынка и снова закончится чужим домом, чужой кровью и чужим детским криком. Потому что там, где унижение стало нормой, норма всегда требует продолжения.

Со временем, когда воздух станет тяжелее и в разговорах появится осторожность, неизбежно возникнет удивление: откуда взялась эта усталость, почему в голосах столько холода, почему доверие стало редким гостем. Будут звучать слова о неблагодарности, о чрезмерной чувствительности, о чьем-то радикализме. Будут призывы к лояльности и уважению. Но уважение рождается не из приказа, а из взаимности. Доверие не вырастает на почве страха. Мир между людьми держится на тихом ощущении безопасности, а не на грохоте шагов в ночном коридоре.

История учит простой вещи: преследование никогда не остается в пределах одной фамилии или одного происхождения. Когда право начинает уступать место подозрению, оно постепенно теряет способность различать лица. Сначала "чужими" становятся одни, потом это слово начинает блуждать, как тень, и находит все новые адреса. Механизм, однажды приведенный в движение, уже не спрашивает, кто перед ним; ему важно лишь оправдать собственное существование.

Есть и другое обстоятельство, которое часто недооценивают. Люди не растворяются в ярлыках. За каждым именем стоит семья, за каждой семьей - память. А память не подчиняется распоряжениям и не исчезает по сигналу. Она живет в рассказах, в детских вопросах, в молчаливых паузах за столом. И все, что пережито - обида, страх, унижение, - не исчезает бесследно. Оно возвращается не местью, а отчуждением, не шумом, а медленным отдалением.

Сила государства проявляется не в способности напугать, а в умении быть справедливым. Уверенность не нуждается в демонстрации жесткости. Суверенность не требует ночных вторжений, чтобы доказать себя. Там, где власть уверена в собственной правоте, она не спешит ломать двери.

Потому что настоящая сила не унижает.
Страх - да.
Но страх всегда надевает форму, чтобы скрыть свое лицо.