Крах лжи длиною в жизнь: бесславный конец шакала Зория Балаяна - АКТУАЛЬНО от Эльчина Алыоглу

Автор: Эльчин Алыоглу, директор Baku Network, специально для Day.Az

Москва, январь 1993-го. Город еще не отмылся от советской грязи, а уже тонул в новой - в очередях за хлебом и в той тяжелой, почти осязаемой ненависти, которая тогда витала в воздухе. Карабах горел. Ходжалы еще не остыл в памяти, хотя прошло меньше года. Я был молод, зол и безумно смел. Или просто глуп. Но именно в тот день решил, что должен посмотреть ему в глаза.

Посольство Армении на Тверской. Здание еще советское, тяжелое, с обшарпанными стенами и запахом сырости в коридорах. На входе - два усталых охранника с автоматами. Я подошел спокойно, с легкой улыбкой человека, который точно знает, куда идет. Паспорт ливанский - поддельный, но сделанный мастерски, на имя журналиста из Бейрута. "Из "Аль-Хаят"", - сказал я по-русски с легким акцентом, который отрабатывал всю ночь. "Хочу взять интервью у господина Балаяна. Он сейчас здесь, я знаю".

Они поверили. Меня провели в маленький кабинет на втором этаже. Там уже сидел он.

Зорий Балаян. Плотный, с тяжелым взглядом, в темном свитере и с сигаретой в пальцах. Глаза - как два куска угля. Он кивнул, но не сразу. Сначала посмотрел на меня долго, оценивающе, почти с прищуром. И я сразу понял: он не поверил.

- Бейрут, значит? - спросил он низким, чуть хриплым голосом, не скрывая скепсиса. - Хорошо. Расскажите мне про Бейрут.

Он знал город. Прекрасно знал. И начал задавать наводящие вопросы - один за другим, как опытный следователь, который уже чует подвох. Про площадь Мучеников, про то, как выглядит набережная Корниш в январе, про запахи в районе Бурдж-Хаммуд, про то, где сейчас можно купить настоящий ливанский кофе и где лучше всего ловит "Голос Америки" по коротким волнам. Он проверял меня жестко, цепко, с той самой армянской хитростью, которая всегда пряталась за его публицистическим пафосом. Каждое мое слово он взвешивал, как на весах. Один неверный ответ - и все бы рухнуло.

Но я прошел. Отвечал спокойно, точно. Про разрушенные кварталы после гражданской войны, про запахи специй на рынках, про то, как в Бейруте до сих пор живут армяне в своем квартале и как они относятся к событиям в Карабахе. Я говорил как настоящий ливанский араб, который просто приехал делать свою работу. И постепенно его подозрение начало таять. Глаза смягчились. Он даже чуть улыбнулся уголком рта - удовлетворенно.

- Ладно, - сказал он наконец, гася сигарету. - Вы действительно из Бейрута. Садитесь. Спрашивайте.

Интервью длилось почти час. Я спрашивал жестко, но в рамках роли: о "исторической справедливости", о "турецкой угрозе", о том, почему Карабах "не может остаться азербайджанским". Он отвечал с привычным пафосом - голос низкий, уверенный, с той самой интонацией пророка. Говорил о "тысячелетней армянской земле", о "геноциде, который продолжается", о том, что "азербайджанцы никогда не были хозяевами этих гор". Я записывал, кивал, задавал уточняющие вопросы. Ни разу не дрогнул. Внутри меня все кипело, но лицо оставалось профессионально спокойным.

А потом, когда диктофон уже выключен и он начал подниматься, я сказал тихо, почти шепотом, но четко и по-русски, без акцента:

- Господин Балаян... Я не из Бейрута. Я азербайджанский журналист. Из Баку.

Мир в комнате остановился.

Он замер. Полностью. Рука, которая уже тянулась к сигаретам, повисла в воздухе. Лицо - сначала непонимание, потом мгновенная судорога, а потом... ненависть. Чистая, голая, животная. Глаза сузились в две щели, челюсть задвигалась, будто он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Долгая, очень долгая пауза. Секунд двадцать, может, тридцать. Тишина была такой густой, что слышно было, как тикают часы на стене.

Он смотрел на меня так, словно я только что воткнул ему нож под ребра. Не просто враждебно. С отвращением. С тем самым выражением, с каким смотрят на таракана, который вдруг заговорил человеческим голосом. В его глазах было все: и шок от того, что его обманули, и ярость от того, что азербайджанец осмелился сесть напротив и вести с ним разговор как равный, и, наверное, мгновенное понимание, что это интервью теперь уже никогда не будет "его" интервью.

Он не кричал. Не выгнал меня. Просто молчал. Долго. Потом процедил сквозь зубы, почти не разжимая губ:

- Убирайся.

Я встал. Спокойно. Положил на стол визитку с настоящим бакинским телефоном и сказал:

- Спасибо за интервью. Это было первое и последнее, которое вы дали азербайджанскому журналисту.

И вышел.

За спиной я услышал, как он тяжело опустился обратно в кресло. Дверь за мной закрылась. Я спускался по лестнице, и сердце колотилось так, что казалось - сейчас разорвется. Но я шел с прямой спиной. Потому что в тот момент я понял: я не просто взял интервью. Я посмотрел в глаза чуме. И чума впервые за все время дрогнула.

Это действительно было первое и последнее интервью Зория Балаяна азербайджанскому журналисту. Он больше никогда не позволил себе такой ошибки. А я до сих пор помню тот взгляд. Ненависть в чистом виде. Взгляд человека, который всю жизнь учил других убивать нас, а сам вдруг понял, что один из "нас" только что сидел напротив и смотрел ему прямо в душу.

Скончался Зорий Балаян

И вот, в девяносто один год, наконец, Зорий Балаян - главный архитектор армянского сепаратизма, ядовитый пророк территориальных притязаний к Азербайджану и один из самых яростных, патологических ненавистников азербайджанского народа - издох.

Смерть его подтвердил сын Айк Балаян.

Зорий не был просто литератором. Он был чумой, облеченной в слова. Годами этот человек выплескивал на страницы и трибуны самую черную, гнилостную, почти животную ненависть - ту, что не просто ранит, а разъедает души. Его тексты - это не статьи и не книги. Это кинжалы, обмакнутые в яд, призывы к крови, оправдания террора и садистские фантазии о расправе над азербайджанцами. Он идеологически выкармливал карабахский сепаратизм, он растил ненависть, как садовник растит ядовитые цветы, и поливал ее кровью тысяч невинных.

Этот старый демон лжи и вражды наконец испустил дух.

Одним из самых отвратительных, самых циничных жрецов межнациональной резни стало меньше.

Мир стал чуть чище.

Балаян не был случайным публицистом. Он стал мозгом, который запустил механизм ненависти еще тогда, когда большинство людей по обе стороны границы просто жили рядом и не подозревали, что скоро будут резать друг друга. Его книга "Очаг", открытые письма Горбачеву в восемьдесят восьмом - это не литература, а манифест экспансионизма, написанный с холодным расчетом. Он переписывал историю региона так, будто азербайджанцы появились здесь вчера, будто Шуша, Агдам, Лачин - это никогда не было нашей землей. Фальсификация была преднамеренной: отрицание азербайджанского культурного слоя, мечетей, кладбищ, топонимов. Все это объявлялось "чужим", "временным". Идея исключительности армянского народа, взятая прямиком из наследия Нжде, звучала у него как научная аксиома. Два народа не могут жить вместе - вот что он вбивал в головы поколению за поколением.

Результат не заставил себя ждать. С восемьдесят седьмого по восемьдесят девятый из Армении выгнали почти четверть миллиона азербайджанцев. Целые села, города, семьи - под угрозой ножа и автомата. Люди бросали дома, скот, могилы предков. За несколько месяцев - полная этническая чистка. Балаян не стрелял сам, но его тексты стали идеологическим прикрытием для тех, кто стрелял. Он дегуманизировал противника задолго до первых выстрелов. Когда азербайджанца называют "турком" и вспоминают 1915-й, это уже не политика - это подготовка к резне. Он это знал. И делал.

К февралю девяносто второго года машина была полностью раскручена. Ходжалы стал кульминацией. Шестьсот тринадцать убитых мирных жителей за одну ночь. Старики, женщины, дети. Трупы с отрезанными головами, с выколотыми глазами, с сожженной кожей. Балаян был не в стороне. Свидетельства, которые никто не смог опровергнуть, говорят: он находился в штабах формирований, координировал, вдохновлял. После резни - главный информационный щит. Он объяснял миру, что это "военная необходимость", что жертвы - "коллаборационисты", что все в порядке. Трагедия стала для него материалом для очередной победной реляции.

А потом вышла книга "Оживление нашего духа" - девяносто шестой год. Вот где настоящая бездна. Страницы двести шестьдесят - двести шестьдесят два. Он описывает, как вместе с сообщником они вошли в захваченный дом в Ходжалы. Тринадцатилетнего азербайджанского мальчика прибили гвоздями к оконной раме. Чтобы не кричал - засунули в рот отрезанную грудь матери. Потом Балаян лично сдирал с ребенка кожу на животе, груди, голове. Смотрел на часы. Семь минут - и мальчик умер от потери крови. Автор фиксирует это с клинической точностью и добавляет: "Мой дух был переполнен радостью. Я, как армянин, выполнил свою задачу. Каждый армянин будет гордиться".

Это не метафора, не художественный прием. Это прямое признание в садизме, возведенном в национальный долг. Армянская сторона позже пыталась объявить книгу мистификацией, подделкой, но текст стоял на полках, его цитировали, им гордились. Для нас, азербайджанцев, эти строки стали окончательным доказательством: перед нами человек, для которого убийство ребенка - акт духовного очищения.

Его деятельность не ограничилась фронтом. Девяносто четвертый год, Бакинское метро. Взрывы на станциях "20 Января" и "Мемар Аджеми". Десятки погибших, сотни раненых. Следствие вышло на Балаяна. Финансирование, идеологическая накачка исполнителей из организации "Садвал". Генпрокуратура Азербайджана добилась международного ордера. В две тысячи пятом его задержали в итальянском порту Бриндизи. Но армянское лобби, политическое давление, связи - и он снова на свободе. Правосудие не дотянулось. Зато дотянулась история.

Он дожил до девяносто одного. И увидел все. Две войны, которые его идеи развязали и проиграли. В две тысячи двадцатом - сорок четыре дня, и от "непобедимой" армянской армии остались обугленные танки на шушинских высотах. Тысячи молодых армянских парней легли за миф, который Балаян тиражировал десятилетиями. В две тысячи двадцать третьем - уже без единого выстрела в крупном масштабе - Азербайджан восстановил территориальную целостность полностью. Карабахские армяне, которых он учил считать себя хозяевами нашей земли, ушли сами. Сто тысяч человек за несколько дней. Потому что поняли: жить под флагом ненависти больше нельзя.

Посмотрите на цифры, и все становится жестко и ясно. В конце восьмидесятых Армения потеряла почти весь азербайджанский компонент - двести с лишним тысяч человек. В ответ - война, в которой погибло больше тридцати тысяч с обеих сторон. Азербайджан принял почти семьсот тысяч внутренних переселенцев. Двадцать лет они жили в вагончиках, в школах, в палатках. А потом вернулись. Вернулись на землю, которую Балаян объявлял "армянской". Экономика Армении за эти годы задыхалась в блокаде, которую сама же и спровоцировала. Население страны сократилось с трех с половиной миллионов в девяностые до двух с небольшим сегодня. Массовый отток молодежи, демографическая яма, зависимость от внешних подачек. Азербайджан же за тот же период вырос в населении до десяти миллионов, построил новую инфраструктуру, вернул людей домой и начал восстанавливать города, которые его идеология превратила в руины.

Балаян оставил своему народу не величие. Он оставил изоляцию, экономический тупик и горы трупов. Он оставил поколение, которое выросло на лжи о "тысячелетней армянской земле" и теперь смотрит, как эта ложь рассыпается под гусеницами азербайджанской техники. Его идеи привели не к победе, а к тому, что армянские матери до сих пор хоронят сыновей за территорию, которую никогда не смогут удержать.

Когда ты даже Сатане не нужен

Зорий Балаян сдох.

И в этом коротком, грязном слове - вся правда, которую он всю жизнь пытался задушить своими лживыми страницами. Девяносто один год гниения в ереванской роскоши, среди детей и внуков, что жирели на наших костях, пока мы хоронили своих. Ни один из них не заплатил. Ни капли своей крови. Ни одной ночи в окопе. Они просто считали деньги от войны, которую он им устроил. А теперь все это - пепел. Пыль под нашими сапогами.

Он умер, глядя, как рушится все, что он строил десятилетиями. Его "Очаг" ненависти прогорел дотла. Его "Оживление духа" оказалось просто вонючей исповедью садиста, которого даже собственные потомки стесняются вспоминать вслух.

Посмотрите на Армению сегодня. Посмотрите и посмейтесь. Та самая страна, которую он учил ненавидеть нас до дрожи, теперь - пустая скорлупа. Население тает, как снег в апреле. Молодые парни бегут от призыва, потому что больше не верят в его сказки про "великую Армению". Экономика на коленях, границы - как решето, а Карабах, за который он призывал умирать до последнего, вернулся к нам без единого крупного выстрела. Сто тысяч армян ушли сами, поджав хвосты. Потому что поняли: жить на чужой земле под флагом его ненависти - это верная смерть.

Он был не просто пропагандистом. Он был главным мясником с пером в руке. Духовным отцом палачей. Человеком, который превратил убийство ребенка в "национальную гордость", а геноцид - в материал для своих статей. Он учил целое поколение резать, жечь, насиловать и называть это "возмездием". И за это он получил сполна. Не от суда - от самой жизни. Умер, зная, что проиграл все. Что его "победа" оказалась самой позорной иллюзией XX века. Что азербайджанский флаг снова развевается над Шушой, над Агдамом, над всеми городами, которые он объявил "армянскими" навсегда.

Пусть земля ему будет пухом - но только тем пухом, в который превращается все, построенное на крови невинных. Черным, жирным, удушливым. Пусть его имя в Азербайджане останется вечным проклятием. Синонимом подлости, трусости и садизма. Пусть его книги собирают пыль в самых дальних архивах, а его потомки до конца своих дней будут объяснять, почему их дед был тем самым нелюдем, что сдирал кожу с наших детей и улыбался.

Это не просто смерть. Это приговор.

Зорий Балаян сдох.

А мы - живы.

И наша земля - снова наша.

Полностью. Навсегда.

Без его лжи. Без его крови. Без его пыли.