Протесты без лидеров и режим без будущего: иранский тупик

Автор: Эльчин Алыоглу, директор Baku Network, специально для Day.Az

На сайте Baku Network опубликована статья о последней ситуации в Иране.

Способна ли Исламская Республика Иран сохранить внутреннюю устойчивость и субъектность в условиях одновременного наложения внутренних и внешних шоков - социально-экономических, идеологических и геополитических - и какова вероятность трансформации режима из религиозно-теократического в милитарно-прагматический формат в 2026 году?

В Иране продолжаются массовые выступления, охватившие десятки городов страны. Несмотря на угрозы, аресты и отключение интернета, протестующие вновь вышли на улицы в ночь на воскресенье. Медики в ряде больниц подтверждают поступление сотен тел погибших и раненых, при этом официальная статистика по-прежнему умалчивается. По оценкам правозащитных структур, число погибших превысило полтысячи человек, а арестованных - несколько тысяч.

Интернет в стране практически полностью заблокирован, что делает получение достоверных данных крайне затруднительным. Небольшие фрагменты видеозаписей, выложенные через спутниковые соединения, показывают ожесточенные столкновения в Тегеране, Мешхеде и Раште. Силы безопасности применяют огнестрельное оружие, слезоточивый газ и электрошокеры. В больницах не хватает мест, а многие учреждения вынуждены работать в чрезвычайном режиме.

По мере роста числа погибших президент США Дональд Трамп заявил о готовности Вашингтона оказать протестующим "всю необходимую помощь". В администрации рассматриваются различные сценарии действий - от киберопераций против иранской военной инфраструктуры и точечных санкций до возможной поддержки оппозиционных ресурсов в сети. Одним из обсуждаемых пунктов является поставка в Иран спутниковых терминалов для обхода интернет-блокировки.

Американские аналитические структуры предупреждают: любое вмешательство может привести к обострению ситуации на Ближнем Востоке и втянуть в конфликт Израиль. Однако в Вашингтоне опасаются, что без решительных шагов Соединенных Штатов протесты могут быть подавлены так же жестоко, как в 2022 году.

Между тем в самом Иране репрессии усиливаются. Верховный лидер назвал протестующих "наемниками внешних сил", а генеральный прокурор пригрозил смертной казнью каждому, кто будет признан "врагом Бога". На улицах - горящие баррикады и отзвуки стрельбы, а в больницах - перегруженные морги.

Ситуация превращается в игру на выносливость: протестующие пытаются удержать улицы и не дать властям восстановить контроль, тогда как правительство делает все, чтобы посеять страх и подавить сопротивление. На фоне обострения звучат призывы к международному вмешательству, но реальный исход противостояния пока непредсказуем.

Репрессивная кампания иранского режима расширяется, сообщения о погибших и раненых множатся. Однако следует признать: из-за систематического отключения интернета, жесткого контроля над информационными потоками и целенаправленного давления на источники внутри страны точная картина происходящего остается фрагментарной и во многом реконструируется по косвенным признакам. Иран сегодня - это пространство информационного тумана, где реальность приходится собирать по обрывкам.

Тем не менее продолжительность и география протестов недвусмысленно указывают на то, что речь идет не о краткосрочном всплеске социального недовольства, а о глубинном системном кризисе. Протесты не выдыхаются, не локализуются в одном регионе и не сводятся к отдельным социальным группам. Напротив, они воспроизводятся, расширяются и приобретают устойчивый характер.

На этом фоне режим последовательно повышает уровень угроз и демонстрирует готовность защищать существующий порядок любой ценой. Поддержание внутренней безопасности объявлено "красной линией", а армия публично заявляет о готовности действовать для защиты государственной собственности. Эти сигналы адресованы не только улицам. В первую очередь они направлены внутрь самой системы - политическим, религиозным и силовым элитам, колебания которых в критические моменты традиционно считаются главным экзистенциальным риском для Исламской Республики.

Параллельно государственные СМИ усиливают нарратив о "внешнем вмешательстве". США и Израиль прямо обвиняются в попытках использовать внутреннее недовольство для подрыва режима, включая утверждения о поддержке вооруженных групп, якобы проникших на территорию страны. Эта риторика хорошо знакома: она служит одновременно инструментом мобилизации сторонников и оправданием репрессий.

Внешние оценки сходятся в одном: нынешняя ситуация представляет собой наиболее серьезный внутренний вызов для иранского режима как минимум за последние несколько лет. Тегеран во многом погружен во внутренние проблемы и на данном этапе не демонстрирует наступательной внешнеполитической активности. Рост угрозы стабильности очевиден, но столь же очевидно и стремление власти не допустить неконтролируемой эскалации.

Верховное руководство страны, судя по всему, полностью осознает масштаб кризиса и намерено бороться за сохранение власти до конца. При этом действия режима отличаются выверенной осторожностью. Репрессии дозируются, насилие применяется точечно, а не тотально. Логика проста: усиление давления не должно создать формальный повод для прямого внешнего вмешательства. Это хорошо отработанная тактика балансирования между жесткостью и сдержанностью, к которой система прибегала и ранее.

На данный момент ключевые опоры режима - ополчение "Басидж", Корпус стражей исламской революции и регулярная армия - сохраняют сплоченность. Признаков массового дезертирства, отказа от приказов или перехода силовиков на сторону протестующих не наблюдается. Именно этот фактор остается главным источником устойчивости власти.

При этом подчеркивается: режим может быть серьезно ослаблен в случае, если протесты приобретут затяжной, непрерывный и целенаправленный характер. Однако именно этот параметр остается наименее прогнозируемым. Руководство Ирана, по всей видимости, делает ставку на время - рассчитывает переждать наиболее острую фазу кризиса, избегая масштабного кровопролития. В расчет берется и приближение месяца Рамадан, который традиционно снижает уличную активность и способен привести к временному спаду протестов.

Одновременно сохраняется ключевая проблема протестного движения: при наличии локальных лидеров и очагов самоорганизации ему по-прежнему не хватает централизованной координации и единого политического руководства. Социально-экономическое недовольство пока не трансформировано в оформленный политический проект, способный предложить обществу понятную альтернативу существующему порядку.

В результате складывается парадоксальная ситуация. Угроза стабильности режима объективно возросла, но сама государственная система на данном этапе остается устойчивой. Правящая элита контролирует ключевые механизмы власти и демонстрирует сплоченность даже под давлением. Нет признаков серьезных внутренних расколов ни в силовом блоке, ни в религиозном истеблишменте, ни среди экономических и политических групп. Не наблюдается и тех симптомов распада лояльности, утечки капитала и паники верхушки, которые были характерны для последних месяцев правления шаха Мохаммеда Резы Пехлеви накануне революции 1979 года.

Именно это сочетание нарастающего общественного напряжения и институциональной устойчивости делает нынешний кризис в Иране затяжным, трудноразрешимым и потенциально опасным - как для самого режима, так и для всей региональной архитектуры безопасности. Система вошла в фазу изнурительного противостояния, где ставка делается не на быстрые решения, а на выносливость.

При этом все чаще звучит жесткий, лишенный иллюзий вывод: без радикального слома верхушки власти смена режима представляется малореалистичной. В отличие от конца 1970-х годов, в стране не сформировалась единая оппозиция с общим руководством, стратегией и координацией. Разрозненность протестов снижает их трансформационный потенциал, несмотря на масштаб недовольства.

С точки зрения общественных ожиданий, даже формальная смена фигур внутри правящего круга не решит фундаментальных проблем. Системный кризис, укоренившийся за десятилетия клерикального управления, требует не косметических перестановок, а качественно иной политической модели и глубинных реформ. Без этого страна рискует застрять в состоянии хронической нестабильности.

Насилие со стороны властей, вопреки расчетам, не гарантирует умиротворения. Напротив, оно способно усилить ожесточение общества. Экономический и политический кризис достиг уровня, при котором значительная часть населения ощущает, что терять уже нечего. В таких условиях страх уступает место отчаянию, а отчаяние - решимости. Протестующие выходят против хорошо вооруженных силовых подразделений без иллюзий и без надежды на компромисс.

Страна входит в логику борьбы на истощение. И в такой борьбе ошибки власти накапливаются, а давление времени работает против тех, кто опирается исключительно на репрессивный ресурс. Победит не тот, кто сильнее сегодня, а тот, кто выдержит дольше.

Иран переживает один из самых критических и хаотичных периодов своей новейшей истории.
Улицы Тегерана и десятков других городов превратились в арену массового гнева и социального взрыва, охватившего практически всю страну. Совокупность факторов - военное поражение в июне 2025 года, разрушение ядерной инфраструктуры и глубокий экономический паралич - сформировала для Исламской Республики экзистенциальную угрозу.

Главным триггером нынешней турбулентности стала операция Rising Lion, проведенная Израилем и США. Всего за двенадцать дней был разрушен миф о "стратегической глубине" режима, а также его способности к сдерживанию противников. Поражение перечеркнуло десятилетия пропаганды, изображавшей власть в Тегеране как "силу-защитницу". Исламская Республика утратила инициативу - и не только военную, но и идеологическую.

Кризис приобрел тотальный характер. Падение риала до 1,46 миллиона за доллар и восстановление санкционного режима Совбеза ООН поставили страну в режим выживания. Миллионы иранцев оказались на грани бедности, а государственная система - без источников финансирования для поддержания стабильности.

Не менее разрушительной стала ментальная трансформация иранского общества. В городах ускоренно растет секуляризация, прежде всего в Тегеране. Это - прямое следствие выгорания идеологической модели, построенной на шиитско-джафаритской идентичности. Впервые за полвека религиозная легитимность власти подверглась системному сомнению со стороны самой элиты.

Однако внутри страны отсутствует консолидированная альтернатива. Оппозиция разрознена, а политические движения не имеют единой платформы. Наиболее заметной фигурой в общественных дискуссиях остается сын последнего шаха, принц Реза Пехлеви. Его имя стало символом ностальгии по утраченной стабильности и привлекательности для части персидского населения. Тем не менее, перспектива реставрации монархической модели вызывает опасения у национальных и этнических меньшинств, для которых этот сценарий ассоциируется с централизованным авторитаризмом.

В то же время источники внутри силовых структур указывают на признаки паники в верхушке власти. В кулуарах циркулируют слухи о возможной подготовке бегства верховного лидера и его ближайшего окружения за рубеж. На фоне ослабления религиозного крыла все чаще упоминается роль Корпуса стражей исламской революции - последнего опорного элемента режима. Именно КСИР может попытаться перехватить власть, предложив обществу переход к модели "военного прагматизма" без идеологии. В таком сценарии не исключен диалог с администрацией президента США Дональда Трампа с целью сохранения территориальной целостности Ирана и минимизации внешнего давления.

Для Турции происходящее имеет прикладное значение в контексте национальной безопасности. Анкара рассматривает кризис не столько через идеологическую призму, сколько через риски дестабилизации, способной перекинуться на приграничные регионы. Наибольшие опасения вызывает вероятность активизации PJAK - иранского крыла Рабочей партии Курдистана, которое может воспользоваться вакуумом власти.

Турецкая разведка уже зафиксировала попытки боевиков проникнуть на территорию Ирана со стороны Северного Ирака. Эти инциденты подтверждают решимость Анкары предотвратить формирование "курдского коридора" вдоль своих границ. Курдский фактор - это "ружье, которое непременно выстрелит", если центральная власть в Иране ослабеет.

К этому добавляются риски новой волны беженцев, нарушения энергетических маршрутов и усиления нестабильности в приграничных зонах. Особое беспокойство вызывает судьба тюркских этнических групп - азербайджанцев, туркмен и кашкаев. Многолетние репрессии вынудили их лидеров эмигрировать, а в случае распада централизованного управления они могут стать мишенью для радикальных формирований.

Таким образом, Исламская Республика подошла к точке, которую многие уже называют началом конца системы. Для иранского общества 2026 год может стать водоразделом - концом эпохи религиозной диктатуры и началом сложного, непредсказуемого перехода к новому политическому устройству. Какой будет этот новый Иран - светским, федеративным или военным, - сегодня не знает никто.

Системная усталость исламской революции: предел исторического цикла

Иран вступил в стадию системного кризиса, выражающегося в истощении политико-идеологического ресурса исламской революции 1979 года. Классическая модель "мобилизационного государства", основанного на сочетании шиитской идеологии, антиизраильской и антиамериканской риторики, перестала обеспечивать легитимность режима.

По данным Международного валютного фонда, падение ВВП Ирана за 2025 год составило около 7,4%, инфляция превысила 70%, а курс риала снизился до 1,46 миллиона за доллар. Эти цифры означают не просто макроэкономический дисбаланс, а структурное разрушение модели распределительной экономики, которая десятилетиями удерживала социальный контракт между элитой и населением.

Социологические исследования центра GAMAAN (Нидерланды) показывают, что более 72% молодых иранцев в возрасте от 18 до 35 лет не отождествляют себя с исламской революцией и не считают религию основой легитимности власти. Этот показатель - симптом не временного кризиса, а цивилизационного сдвига.

"Усталость металла" - метафора, наиболее точно описывающая нынешнее состояние ИРИ. Внутренние напряжения накапливались десятилетиями, и теперь их совокупный эффект проявился как потеря способности к идеологической самообновляемости.

Геополитический фон: после "Rising Lion"

Операция Rising Lion, проведенная Израилем и США летом 2025 года, стала стратегическим переломом для Ирана. Впервые с 1980-х годов Тегеран испытал прямое военное поражение, приведшее к разрушению элементов ядерной инфраструктуры и дестабилизации системы командования.

Военное поражение разрушило ключевой нарратив режима - "Иран как защитник исламского мира". Парадокс заключается в том, что именно поражение в войне стало катализатором внутренних протестов, показав гражданам несостоятельность военной мощи как источника национальной гордости.

Согласно оценкам Стокгольмского института исследования мира (SIPRI), военные расходы Ирана в 2024 году составляли около 6,7% ВВП, что в абсолютных цифрах превышало 25 млрд долларов. Однако значительная часть этих средств направлялась не на модернизацию вооруженных сил, а на содержание КСИР и его экономических структур. Это создало глубокий дисбаланс между оборонными потребностями государства и интересами элиты.

Социальная динамика: протест как форма политической социализации

Современные протесты в Иране - не просто реакция на экономические тяготы, а проявление формирования нового типа политического субъекта. Молодежь, составляющая более 60% населения, переосмысляет ценность жизни, труда и свободы.

В отличие от 2019 и 2022 годов, протесты 2026 года носят не спонтанный, а устойчиво-мобилизационный характер. Система репрессий - аресты, казни, блокировка интернета - перестала выполнять функцию устрашения. Напротив, насилие стало катализатором радикализации общества.

Иранский социолог Хамид Абулали в своем докладе для Лондонской школы экономики отмечает: "Режим столкнулся с феноменом горизонтальной самоорганизации - протестные группы действуют без центра, но с единым чувством цели". Это новое качество политического процесса, превращающее Иран в лабораторию поставторитарных протестных движений.

Архитектура власти: фрагментация и сдержанная лояльность

Политическая структура ИРИ остается одной из самых сложных в мире. Президент, парламент, Совет экспертов, Совет стражей конституции, аятолла и КСИР создают многоуровневую систему, в которой ответственность размыта, а центры силы конкурируют.

На сегодняшний день основные опоры режима - КСИР, армия и религиозная верхушка - сохраняют формальную сплоченность. Однако внутри элиты нарастают признаки латентного раскола между прагматиками, ориентированными на минимизацию внешних рисков, и ортодоксами, настаивающими на "защите революции до конца".

Сценарный анализ RAND показывает, что вероятность раскола силового блока при сохранении давления извне и росте протестной активности в ближайшие шесть месяцев достигает 35%. Ключевым фактором риска является возможный переход отдельных подразделений КСИР на сторону народа в случае продолжительного противостояния.

Внешние акторы: стратегия США и парадокс ограниченного вмешательства

Заявления президента США Дональда Трампа о "беспрецедентных ударах" по Ирану следует рассматривать не как угрозу, а как элемент стратегического давления. Белый дом, согласно информации Politico и Wall Street Journal, рассматривает пакет мер от кибератак до точечных военных операций, избегая прямой интервенции.

В то же время США активно поддерживают информационную компоненту протестов, включая идею восстановления доступа к интернету через Starlink. Это не просто технологическая мера, а инструмент стратегического влияния, обеспечивающий протестующим связь с внешним миром и разрушение монополии режима на информацию.

По сути, Вашингтон реализует стратегию "ограниченной вовлеченности" (Limited Engagement), которая сочетает санкционное давление, кибероперации и поддержку иранской оппозиции без ввода войск.

Однако риск эскалации высок. Любой удар США или Израиля может спровоцировать ответ Тегерана по американским базам в Персидском заливе, что приведет к новому витку региональной конфронтации.

Механизмы устойчивости режима: инерция страха и институциональная адаптация

Несмотря на внешнюю хаотичность происходящего, Иранская политическая система демонстрирует высокий уровень институциональной адаптивности. Этот феномен можно обозначить как "авторитарная резилиентность" - способность авторитарного режима приспосабливаться к кризису без потери целостности.

Корпус стражей исламской революции (КСИР) - не просто военная структура, а полноценный политико-экономический институт. По данным Международного центра стратегических исследований, КСИР контролирует до 40% национальной экономики, включая инфраструктуру, строительство, телекоммуникации и банковский сектор. Это создает материальную основу лояльности элит и объясняет, почему армия и спецслужбы не склонны к расколу.

На уровне идеологии сохраняется устойчивый нарратив "внешней угрозы", который позволяет режиму мобилизовать консервативные слои населения и оправдывать репрессии. Государственные медиа систематически транслируют версии о "заговоре США и Израиля", поддерживающих "врагов ислама". Этот дискурс остается мощным инструментом внутреннего контроля и национальной консолидации.

Таким образом, при всей глубине кризиса режим сохраняет возможность удержания власти за счет трех взаимосвязанных факторов: монополии на насилие, поскольку КСИР, полиция, Басидж и спецслужбы полностью контролируются центром; контроля над информацией, так как блокировка интернета и цифровой надзор парализуют коммуникацию между протестными сетями; а также страха распада, когда у значительной части населения сохраняется убеждение, что альтернатива режиму может привести к хаосу, сопоставимому с сирийским или ливийским сценарием.

Оппозиция без центра: Реза Пехлеви и феномен несостоявшегося лидерства

Фигура принца Резы Пехлеви - важный символический элемент протестного движения, но не его организационный центр. Его поддержка концентрируется в иранской диаспоре и среди образованных горожан, однако в многоэтническом Иране (персы, азербайджанцы, курды, арабы, белуджи) идея реставрации монархии воспринимается неоднозначно.

Согласно данным опроса GAMAAN (2025), 28% респондентов готовы поддержать "национальное правительство переходного периода" под руководством Пехлеви, однако 41% выступают за республиканскую модель с отделением религии от государства. Это свидетельствует о высоком запросе на секуляризацию, но не на монархию как таковую.

Таким образом, протест в Иране носит постлидерский характер. Его движущей силой является социальная фрустрация, а не конкретный политический проект. Это делает революцию возможной, но усложняет формирование стабильного постреволюционного порядка.

Региональные измерения: Иран как эпицентр каскадной нестабильности

Иран - ключевой узел региональной безопасности. Его дестабилизация создает каскадные риски для соседних стран, прежде всего Турции, Азербайджана, Ирака и Афганистана.

Турция рассматривает иранский кризис с позиции национальной безопасности. Главные угрозы для Анкары - рост активности PJAK (иранского крыла РПК), возможная волна беженцев и нарушение энергетических маршрутов. Турецкие аналитические центры (SETA, TEPAV) уже называют сценарий "расползания хаоса" через курдские районы наиболее вероятным в случае краха режима.

Азербайджан сохраняет сдержанную позицию, но внимательно следит за судьбой азербайджанского населения в Иране, составляющего по различным оценкам до 20-25 млн человек. Для Баку важен контроль над возможными трансграничными потоками, стабильность коммуникаций по маршруту Астара - Тебриз и недопущение усиления сепаратистских тенденций.

Россия воспринимает иранский кризис как угрозу своим южным рубежам и энергетическим интересам. Москва заинтересована в сохранении хотя бы минимальной управляемости ИРИ, поскольку дестабилизация Ирана открывает путь к непредсказуемым энергетическим сценариям, включая рост конкуренции за азиатские рынки.

Израиль же видит в ослаблении Тегерана стратегическое окно возможностей. Военные аналитики отмечают, что впервые за десятилетия Иран не способен поддерживать высокий уровень внешней активности, включая снабжение "Хезболлы" и шиитских милиций в Сирии и Ираке.

Роль США: от доктрины сдерживания к доктрине вовлечения

В 2026 году администрация президента США Дональда Трампа демонстрирует заметный сдвиг внешнеполитической парадигмы в отношении Ирана. Вашингтон постепенно уходит от логики "максимального давления" и переходит к более сложной и многоуровневой модели "максимального вовлечения" (Maximum Engagement). Речь идет не о смягчении курса, а о его качественной трансформации - от прямого принуждения к управляемому политическому воздействию.

Новая стратегия опирается на инструменты гибридного влияния. Сохраняются и точечно усиливаются санкции против иранских элит и аффилированных с КСИР структур, параллельно активизируются кибероперации, направленные на подрыв управляемости и информационной инфраструктуры. Одновременно расширяется поддержка антиправительственных СМИ, цифровых платформ и сетевых сообществ, формирующих альтернативную повестку внутри страны и в диаспоре. Существенным элементом становится дипломатическая легитимация иранской оппозиции на площадках ООН и ЕС, что переводит ее из маргинального статуса в категорию признанных политических субъектов.

Принципиально важно, что ключевой целью США становится не военная ликвидация режима, а его политическое разоружение. Вашингтон стремится трансформировать Исламскую Республику Иран в контролируемого, прагматичного игрока, лишенного экспансионистской идеологии и способности к региональной мобилизации. Иначе говоря, ставка делается не на разрушение системы, а на ее перенастройку под внешние рамки и ограничения.

В этом контексте возможная передача Тегерану ограниченного "окна для переговоров" по ядерной программе в обмен на гарантии снижения или прекращения внутреннего насилия выглядит логичным элементом стратегии "пошагового сдерживания" (Gradual Containment). Такой подход позволяет США одновременно удерживать рычаги давления и предлагать стимулы, выстраивая процесс медленного, но управляемого изменения поведения иранского государства без резких военных сценариев и непредсказуемых последствий для региона.

Возможные сценарии трансформации

На основе сравнительного анализа аналогичных кризисов (Румыния 1989, Египет 2011, Венесуэла 2019) можно выделить три базовых сценария развития ситуации:

1. Сценарий "инерционной стабилизации" (вероятность 45%). Режим сохраняет контроль над силовым аппаратом, ограничивает протесты и проводит косметическую ротацию власти - возможно, через уход верховного лидера Хаменеи и передачу власти его сыну или умеренному духовному лицу. Экономика получает временную стабилизацию за счет нефтяных поступлений и частичного снятия санкций.

2. Сценарий "военного прагматизма" (вероятность 35%). КСИР берет под контроль управление страной, формируя де-факто военную администрацию. Идеология заменяется на националистический дискурс. Возможен тактический диалог с США для признания новой власти. Это приведет к формированию нового типа режима - милитарно-прагматического, без религиозного доминирования.

3. Сценарий "революционного обрушения" (вероятность 20%). Протесты переходят в массовые беспорядки, армия раскалывается, элиты бегут. Власть переходит к временным советам или переходному правительству под эгидой Пехлеви. Страна входит в фазу институционального вакуума и гуманитарного кризиса.

Стратегические последствия и региональные проекции

Кризис в Иране уже вышел за рамки национального измерения, трансформируясь в фактор изменения всей архитектуры безопасности Ближнего и Среднего Востока. Иран исторически играл роль структурного противовеса американскому и израильскому влиянию, но в 2026 году он сам становится источником стратегической неопределенности.

1. Региональный баланс сил. Ослабление ИРИ создает геополитический вакуум, который стремятся заполнить конкурирующие акторы. Саудовская Аравия укрепляет позиции в Персидском заливе, активизируя контакты с США и Турцией. Израиль получает стратегическую передышку и возможность сосредоточить ресурсы на сдерживании Ливана и сектора Газа. Россия теряет часть своей опорной зоны в Евразии, что объективно усиливает Турцию и Азербайджан как региональных стабилизаторов.

2. Энергетическая и транспортная конфигурация. Дестабилизация Ирана затрагивает ключевые маршруты поставок нефти и газа через Ормузский пролив. По данным Международного энергетического агентства (IEA), через этот пролив проходит более 20% мировых морских поставок нефти. Нарушение стабильности в Иране способно вызвать краткосрочные всплески цен до $110 за баррель, что подталкивает США и ЕС к диверсификации поставок и укреплению сотрудничества с Азербайджаном, Саудовской Аравией и Катаром.

В долгосрочной перспективе усиливается значение Транскаспийских маршрутов и Южного газового коридора. В этом контексте роль Баку становится стратегической - Азербайджан фактически превращается в гаранта энергетической стабильности региона и ключевого партнера Запада в новой архитектуре "пост-иранского" энергорынка.

3. Безопасность и миграционные риски. В случае эскалации кризиса до гражданской войны Иран может породить крупнейшую миграционную волну в Евразии со времен сирийского конфликта 2011 года. Потенциальный поток беженцев оценивается в 4-6 миллионов человек. Для Турции и Азербайджана это создаст значительные гуманитарные и социальные риски.

4. Курдский фактор. Падение централизованного контроля в Иране неизбежно активизирует курдские сепаратистские структуры, включая PJAK. Этот сценарий может стать катализатором новой трансграничной конфронтации с участием Турции, Ирака и Сирии, что превратит иранский кризис в континентальный фактор нестабильности.

Глобальные измерения: США, Китай и новая логика сдерживания

США стремятся использовать иранский кризис для закрепления статуса архитекторов "нового Ближнего Востока". Политика Трампа направлена не на разрушение, а на управляемое ослабление Ирана - в логике containment 2.0. Вашингтон демонстрирует готовность вести переговоры с умеренными силами внутри ИРИ, сохраняя за собой право на превентивные действия против структур КСИР.

Китай, напротив, придерживается стратегии невмешательства, ограничиваясь дипломатическими призывами к "стабильности и диалогу". Однако Пекин обеспокоен рисками для своих инвестиций в иранской энергетике и логистике (порядка $15 млрд по линии инициативы "Один пояс - один путь"). Для Китая Иран - элемент транспортного звена между Центральной Азией и Средиземноморьем, и утрата этого элемента ослабляет евразийский контур влияния Пекина.

Россия оказывается в положении наблюдателя. На фоне внутренней перегрузки и санкционной изоляции Москва не располагает ресурсами для активного вмешательства. Ее интересы ограничиваются сдерживанием американского влияния и сохранением минимальной лояльности иранского руководства, вне зависимости от того, кто возглавит страну.

Иран 2030: три вероятных модели будущего

На горизонте 2030 года возможны три структурных модели посткризисного устройства Ирана:

1. Милитарно-националистическая республика.
Власть переходит к КСИР, религиозное руководство сохраняет номинальные функции. Государство становится более светским, но сохраняет авторитарный характер. Возможен ограниченный диалог с Западом при сохранении контроля над армией и ресурсами.

2. Переходная секулярная демократия.
В результате компромисса между умеренными элитами и протестным движением формируется переходное правительство. Проводятся выборы, осуществляется конституционная реформа, религия отделяется от государства. Вероятность реализации - низкая из-за отсутствия единого политического центра.

3. Федерализованный Иран.
В случае дезинтеграции центральной власти страна может пойти по пути де-факто федерализации с широкой автономией для регионов (включая Южный Азербайджан и Курдистан). Это сценарий высокого риска, чреватый внутренними конфликтами и вмешательством внешних игроков.

Заключение

Иран сегодня стоит перед зеркалом собственной истории. Отражение, которое он видит, тревожное и противоречивое. Страна словно дошла до предела внутреннего напряжения, где накопившаяся социальная усталость, экономический упадок и идеологическое выгорание переплетаются в узел, способный оборваться в любую минуту. То, что еще недавно казалось стабильной системой с тысячами предохранителей, теперь напоминает дрожащую конструкцию на зыбком фундаменте.

Иран действительно переживает период, который можно назвать "усталостью металла" исламской революции. Проект, рожденный в 1979 году, исчерпал свою мобилизационную энергию. Тогда он обещал справедливость, независимость и духовное обновление. Сегодня - лишь хроническую экономическую боль и бесконечное выживание. Санкции превратили жизнь миллионов людей в ежедневный квест за выживание. Курс риала рушится, словно без тормозов. Люди теряют доверие к валюте, государству, идее. Молодежь, выросшая в цифровом мире, не видит будущего в догматах старого режима. Она не желает быть заложником чужих революционных легенд.

Политическая система Ирана - одна из самых запутанных в мире. Две власти - светская и духовная - переплелись так, что ни одна не способна реформировать другую. Президент, парламент, армия, КСИР, Совет стражей конституции, аятоллы - каждый играет свою партию, но ни один не способен дирижировать всей симфонией. Эта полифония власти сегодня звучит как какофония. Формально власть у реформаторов, но по сути страна управляется страхом и традицией. Общество устало - и морально, и психологически. В городах - раздражение от религиозных ограничений, в глубинке - приверженность идеалам прошлого. Между ними зияет пропасть, и в ней - не просто идеологический разрыв, а целая социокультурная трещина.

Режим пока держится. Он всегда выживал в условиях давления - будь то санкции, угрозы, изоляция. Но сейчас ситуация иная: внутри системы ощущается "сейсмическое" напряжение. Власти арестовывают, устраивают показательные митинги, демонстрируют силу. Однако за этим - страх. Страх перед новым поколением, перед экономическим коллапсом, перед геополитическим одиночеством. Иран вступил в полосу турбулентности, где любое неверное движение может вызвать лавину.

Можно говорить о наступлении "идеального шторма": санкции, обнищание, социальная апатия, давление США и Израиля, внутренние трещины в элите. Когда все эти силы сходятся в одной точке, любая система, даже самая идеологически цементированная, рискует обрушиться. Не сегодня - так завтра. Не мгновенно - так изнутри. В истории подобные конструкции рушились не от внешнего удара, а от внутренней усталости.

И все же полное "обнуление" режима пока не просматривается. Скорее - возможна перезагрузка. Верховный лидер ослаб, и его уход станет символическим моментом, который власти могут использовать для имитации реформ. Назначат нового духовного главу, пообещают социальные льготы, укрепление риала, мягкое сближение с Западом. Но это будет не новая эпоха, а косметическая операция - смена декораций, а не сути. Система сохранится, лишь изменив форму, чтобы выиграть время.

Иран - древняя цивилизация, умеющая выживать в пепле и на обломках. Но даже ей не дано бесконечно сопротивляться энтропии истории. Рано или поздно металл, уставший держать форму, начнет трескаться. И тогда на место революции придет реальность.

Кризис в Иране - не эпизод и не вспышка недовольства. Это структурный перелом в судьбе государства, завершение исторического цикла исламской революции. Нынешняя ситуация демонстрирует столкновение идеологического утомления с институциональной инерцией, и именно это противоречие определит траекторию Ирана в ближайшие годы.

Режим, созданный в 1979 году, утратил способность к самообновлению. Однако его разрушение без альтернативы грозит не свободой, а фрагментацией. Исламская Республика Иран стоит перед выбором: эволюция или распад.
И исход этого выбора определит будущее всей Евразии.