После войны с Ираном прежней мировой экономики уже не будет

Автор: Эльчин Алыоглу, директор Baku Network

На сайте Baku Network опубликована статья о влиянии войны на Ближнем Востоке на мировую экономику.

Day.Az представляет полный текст статьи:

Войны на Ближнем Востоке никогда не остаются ближневосточными. Они могут начинаться как локальное столкновение, как обмен ударами, как кампания устрашения или как ограниченная операция, но заканчиваются всегда одинаково: шоком для мировой экономики, инфляционным давлением, нервозностью рынков, удорожанием логистики, ростом страховых премий, пересмотром инвестиционных стратегий и изменением самого представления о глобальной устойчивости.

Именно в этом заключается подлинный масштаб войны вокруг Ирана. Ее последствия не исчерпываются театром военных действий. Они проникают в каждую артерию современной мировой хозяйственной системы - от нефтяного танкера и газового терминала до хлебного прилавка и ипотечной ставки.

Главная интеллектуальная ошибка в анализе таких кризисов состоит в том, что их пытаются описывать только языком фронтовых сводок. Кто ударил первым, сколько ракет долетело, насколько эффективной оказалась ПВО, какой объект выведен из строя, какие потери признаны, какие опровергнуты. Но для мировой экономики куда важнее другое: что происходит с ценой риска. Потому что современная экономика давно устроена так, что она живет не только производством и потреблением, но и ожиданием потрясений. А ожидание потрясения - это уже экономический фактор. Иногда даже более разрушительный, чем само потрясение.

Война вокруг Ирана меняет именно этот фундамент. Она превращает один из важнейших энергетических узлов планеты из привычного логистического маршрута в источник постоянной глобальной тревоги. Ормузский пролив - не просто участок карты. Это нерв мировой энергетики. По данным Управления энергетической информации США, в 2024 году через него проходило около 20 миллионов баррелей нефти и нефтяных жидкостей в сутки. Это приблизительно пятая часть мирового потребления жидких углеводородов. Международное энергетическое агентство также указывает, что через этот коридор идет примерно четверть мировой морской торговли нефтью. Иначе говоря, речь идет не о второстепенном маршруте, который можно легко обойти, а об одном из ключевых каналов снабжения мировой экономики.

Из этого следует первый и самый серьезный вывод: после крупной войны вблизи Ирана цена нефти больше не определяется только балансом спроса и предложения. В нее встраивается долговременная надбавка за уязвимость маршрута. До кризиса рынок мог спорить о сланцевой добыче в США, о квотах ОПЕК+, о темпах замедления Китая, о состоянии европейской промышленности, о вероятности рецессии в еврозоне. После такого конфликта эти факторы не исчезают, но над ними нависает новый, более жесткий параметр - военный риск. Это означает, что даже при отсутствии немедленного физического разрыва поставок нефть будет стоить дороже просто потому, что выросла вероятность будущего разрыва.

Именно это особенно важно понять. На рынок влияет не только факт дефицита, но и вероятность дефицита. Это принципиально разные уровни экономической реальности. Нефти может еще хватать, танкеры могут еще идти, экспортные контракты могут пока исполняться, но уже включается другая машина - машина страхов, перестрахования, запаса прочности, надбавок за опасность и форсированного резервирования. Страховые компании повышают ставки. Перевозчики пересматривают условия. Трейдеры закладывают дополнительную премию в цену. Импортеры пытаются закупать больше и раньше. Государства думают о резервах. Банки корректируют условия кредитования в сырьевых сделках. И в итоге даже без полномасштабной блокады возникает реальный инфляционный эффект.

Но если нефть - это первая волна, то газ - вторая, еще более тонкая и в ряде случаев более опасная. По оценкам Международного энергетического агентства, через Ормуз проходит около 19 процентов мировой торговли сжиженным природным газом. Почти весь экспорт СПГ Катара и подавляющая часть экспорта ОАЭ идут именно этим маршрутом. А это уже не просто вопрос цены сырья. Это вопрос энергобезопасности целых регионов, прежде всего Азии. Газовые рынки куда более нервны, чем многие привыкли думать. Они менее универсальны, чем нефтяной рынок, более зависимы от инфраструктуры, технологических циклов, терминалов, флота газовозов и долгосрочных контрактов. Даже ограниченное нарушение устойчивости в зоне, через которую проходит значительная доля глобальной торговли СПГ, способно создать эффект цепной реакции - рост стоимости топлива, рост цен на электроэнергию, рост себестоимости промышленного производства, рост коммунальной нагрузки и в конечном итоге рост социального напряжения.

Когда дорожает нефть, дорожает транспорт. Когда дорожает газ, дорожает сама современная индустриальная жизнь. Бьет по металлургии, химии, производству удобрений, стекла, цемента, строительных материалов, электроэнергетике. Любой крупный конфликт вокруг Ирана немедленно превращается в мировую инфляционную воронку, потому что энергия - это кровь экономики. А если дорожает кровь, начинает болеть весь организм.

Особенно тяжелые последствия проявляются в секторе удобрений и продовольствия. Это как раз та зона, которая обычно не попадает в первые заголовки, но затем бьет по миру наиболее болезненно. По оценкам, около 30 процентов мировой торговли удобрениями так или иначе завязано на маршруты, проходящие через зону повышенного риска вблизи Ормуза. На фоне военной эскалации цены на карбамид и ряд других азотных удобрений в отдельных сегментах рынка уже росли на 30-40 процентов. Всемирный банк в одном из своих обзоров товарных рынков фиксировал, что индекс цен на удобрения в третьем квартале 2025 года вырос почти на 14 процентов по сравнению с предыдущим кварталом и был на 28 процентов выше уровня годичной давности. Это не сухая статистика. Это предвестник будущего подорожания продовольствия.
Экономическая цепочка здесь беспощадна. Дороже газ - дороже азотные удобрения. Дороже удобрения - выше себестоимость урожая. Выше себестоимость урожая - дороже зерно, корма, растительные масла, мясо, молоко, птица. А дальше запускается социальный эффект: в бедных странах растет риск продовольственной нестабильности, в странах со средним уровнем доходов ускоряется инфляция, в развитых экономиках усиливается давление на реальные доходы и на бюджеты домохозяйств. Иначе говоря, война вокруг Ирана может начинаться в узком морском коридоре, а заканчиваться в виде роста цены на хлеб, мясо и электричество в тысячах километров от зоны боевых действий.

Для стран Африки и части Азии это особенно опасно. Там доля расходов на питание в структуре семейного бюджета гораздо выше, чем в богатых странах. Это значит, что любой скачок базовых цен бьет не по комфорту, а по выживанию. Когда в развитой стране дорожает еда, это вызывает раздражение и политические споры. Когда еда дорожает в бедной стране, это может вызывать голод, уличные протесты, политическую дестабилизацию и новый виток внутреннего кризиса. Так война экспортирует нестабильность через продовольственные каналы.

Не менее разрушителен и удар по инвестициям. Современный капитал любит не героизм, а предсказуемость. Он может работать в рискованных юрисдикциях, но только тогда, когда риск понятен, просчитан и ограничен. Когда же регион, десятилетиями продававший миру образ сверхсовременного пространства - с мегапроектами, небоскребами, финансовыми центрами, технологическими инициативами, туристическими кластерами и амбициями стать глобальным хабом, - внезапно оказывается в радиусе большой войны, происходит переоценка самого бренда безопасности.

По данным ЮНКТАД, мировые прямые иностранные инвестиции в 2024 году сократились на 11 процентов и опустились до примерно 1,5 триллиона долларов. Это означает, что глобальный капитал и без того стал осторожнее. Он уже движется медленнее, выбирает придирчивее, требует большего комфорта и большего страхового покрытия. На этом фоне любой новый системный конфликт вблизи ключевых рынков усиливает конкуренцию за деньги. И если раньше странам Залива было достаточно демонстрировать устойчивость, инфраструктуру и скорость роста, то теперь им придется еще и компенсировать инвестору геополитический страх. А страх - товар дорогой.

Рынки отреагировали на это не как на риторическую угрозу, а как на фактор, способный менять модели оценки активов. Во время обострения конфликта фондовые индексы в ряде стран региона испытывали ощутимое давление. Отдельные бумаги, особенно связанные с недвижимостью и девелопментом, теряли заметную часть капитализации. Сообщалось и о серьезном падении объемов сделок с недвижимостью в ОАЭ: в начале одного из кризисных периодов они снизились более чем на треть в годовом выражении. Это важный симптом. Потому что недвижимость, туризм, девелопмент, фондовый рынок и финансовые услуги питаются не только деньгами, но и доверием. Если доверие дестабилизировано, деньги начинают двигаться медленнее, осторожнее и дороже.

Именно здесь война вокруг Ирана ломает один из главных мифов поздней глобализации: будто любую проблему можно обойти через диверсификацию. Нет, не любую. У географии есть пределы. Международное энергетическое агентство оценивало альтернативные трубопроводные мощности, которые теоретически могут частично компенсировать выпадение поставок в обход Ормуза, примерно в 3,5-5,5 миллиона баррелей в сутки. Даже максимальная оценка существенно ниже того объема, который ежедневно проходит через пролив. Следовательно, мир действительно может смягчить шок, но не может его безболезненно нейтрализовать. Это и есть конец удобной иллюзии, будто современная логистика полностью победила географию.

Более того, война ускоряет деглобализацию не в пропагандистском, а в практическом смысле. Компании начинают думать не о том, где дешевле, а о том, где надежнее. Не о том, как выжать из цепочки поставок максимум эффективности, а о том, как пережить следующий кризис. Это ведет к нескольким крупным последствиям. Первое - рост запасов. Второе - удлинение финансовой подушки. Третье - перенос части производств ближе к конечному рынку. Четвертое - отказ от сверхоптимизированных логистических моделей. Пятое - удорожание всего процесса международной торговли. Мир начинает платить больше не за товар как таковой, а за устойчивость его поставки.

В таком мире эффективность уступает место надежности. А надежность, как известно, всегда дороже. В этом и состоит новый скрытый налог больших войн. Его не собирает одно государство и не оформляет один таможенный пункт. Он рассеивается по всей мировой системе - через фрахт, страхование, резервирование, премию за риск, рост стоимости капитала и осторожность инвестора.

Есть и еще одно последствие, которое часто недооценивают: возвращение инфляции как геополитического феномена. Последние десятилетия элиты развитого мира привыкли рассуждать о росте цен в основном как о функции денежной политики, бюджетного дефицита, спроса и производительности. Но войны вроде иранской напоминают о старой истине: иногда инфляция приходит не из печатного станка, а из пролива, из трубопровода, из терминала, из танкера, из разрушенного склада, из военной угрозы. В такой ситуации центральный банк может сколько угодно манипулировать ставкой, но ставкой невозможно быстро разминировать маршрут, снизить страховую премию или вернуть инвестору чувство стратегической уверенности.

Значит, мировая экономика после войны вокруг Ирана становится не только более дорогой, но и менее управляемой стандартными инструментами. Это крайне важный момент. Когда инфляция носит монетарный характер, с ней можно бороться ставкой, сокращением ликвидности, охлаждением спроса. Когда она носит геополитический характер, эти инструменты работают намного хуже и намного болезненнее. Повышение ставки в такой ситуации не лечит причину, а лишь частично сдерживает последствия. Но цена этого сдерживания - торможение экономики, ухудшение кредитования, падение инвестиционной активности и рост издержек для бизнеса.

Не следует забывать и про промышленное сырье. Ближний Восток - это не только нефть и газ. Это еще и крупный сегмент глобальной торговли металлами и продуктами энергоемкого производства. Страны Залива занимают заметное место на рынке алюминия, а алюминий - один из наиболее чувствительных к стоимости энергии металлов. Если растут цены на газ и электричество, если дорожает логистика, если растет тревога вокруг морских узких мест, это неизбежно давит на стоимость алюминия. А дальше удар передается в автомобильную промышленность, авиастроение, строительство, кабельную продукцию, упаковку, электронику, инфраструктурные проекты. Так один региональный военный кризис начинает расползаться по самым разным секторам мировой индустрии.

Все это вместе означает и еще один поворот: усиление роли государства в экономике. После таких войн правительства уже не могут вести себя как нейтральные наблюдатели рынка. Они вынуждены становиться архитекторами экономической обороны. Они начинают наращивать резервы, страховать критические поставки, поддерживать транспортные коридоры, субсидировать чувствительные отрасли, ограничивать экспорт отдельных товаров, сдерживать рост внутренних цен, вмешиваться в тарифы и в ряде случаев жертвовать рыночной чистотой ради социальной стабильности. Мир после войны с Ираном будет не только более дорогим, но и более государственным.

Это особенно важно потому, что мы вступаем в эпоху, где маршруты, ресурсы и договоры снова приобретают двойную цену - коммерческую и политическую. Нефтяной терминал - это уже не просто инфраструктурный объект, а элемент национальной безопасности. Газовый контракт - это не только бизнес, но и стратегическая страховка. Удобрения - это не просто агрохимия, а вопрос продовольственного суверенитета. Морской пролив - это не просто логистическая география, а нерв политического влияния.

Именно поэтому тезис о том, что прежней мировой экономики уже не будет, не является публицистическим преувеличением. Это констатация структурного перелома. Не будет прежней экономики не потому, что рухнет торговля или остановится производство. Этого не произойдет. Мир не исчезнет и не замрет. Но он станет жить по иным правилам. Энергия будет оцениваться дороже. Риски будут закладываться жестче. Логистика станет осторожнее и затратнее. Инвестиции будут течь медленнее и требовать большей премии за безопасность. Государства будут активнее вмешиваться в рынок. А инфляция все чаще будет порождаться не внутренним перегревом, а внешней турбулентностью.

Если свести все сказанное к нескольким стратегическим последствиям, картина выглядит так.

Во-первых, война вокруг Ирана закрепляет постоянную премию за риск на энергетических рынках. Даже если активная фаза боевых действий закончится, рынок не забудет, что один из ключевых маршрутов глобальной торговли оказался под реальной угрозой.

Во-вторых, она усиливает мировое инфляционное давление через нефть, газ, удобрения, продовольствие, металлы и транспортные издержки.

В-третьих, она ухудшает инвестиционный климат в регионе и повышает общую стоимость капитала для проектов, связанных с Ближним Востоком и соседними логистическими узлами.

В-четвертых, она ускоряет переход от модели максимальной дешевизны к модели максимальной надежности в цепочках поставок.

В-пятых, она возвращает государство в центр экономического управления как силу, которая должна страховать общество от внешних шоков.

И наконец, в-шестых, она делает мировую экономику менее доверчивой. А доверие - это тот невидимый цемент, без которого глобальный рынок превращается в набор тревожных, дорогих и неустойчивых связей.

Историческая жестокость подобных войн как раз в этом и состоит. Разрушенные объекты можно восстановить. Сожженные склады можно построить заново. Поврежденные суда можно заменить. Терминалы можно отремонтировать. Но намного труднее вернуть ощущение предсказуемости. А современная экономика держится именно на нем - на уверенности, что маршрут останется открытым, контракт будет исполнен, страховка будет доступной, энергия - относительно стабильной, а инвестиционный горизонт - длиннее, чем дальность очередной ракеты.

После войны вокруг Ирана эта уверенность уже не будет прежней. А значит, не будет прежней и мировая экономика.