"Воскресное чтиво" Day.Az: "Мгновение" Натига Расулзаде
В рамках рубрики "Воскресное чтиво" Day.Az представляет мистический рассказ известного азербайджанского писателя Натига Расулзаде "Мгновение".
В пятницу, когда он ждал на кухне, пока вскипит молоко, чтобы подавить приступ сухого кашля, он впервые обнаружил, что громко разговаривает сам с собой.
- Не смей называть мою работу фигней! Сам ты фигня, чертов взяточник! И ничего не умеешь, кроме как брать взятки!.. - вдруг крикнул он, обращаясь к кухонной стене с отлипшими квадратиками кафеля и размахивая руками.
Он настороженно замолчал, прислушиваясь к звенящей после его крика тишине, пытаясь осмыслить, что происходит, торопливо вышел в прихожую и посмотрел в зеркало, будто ожидая каких-то изменений во внешности, потом вдруг запаниковал, засуетился, словно внезапно обнаружил в себе таинственную болезнь, выключил огонь под миской с молоком, не понимая, что делает, выплеснул молоко в раковину...
...и стал быстро одеваться, чтобы выйти из дома. Он знал, что в данную минуту ему необходимо двигаться, ходить, спешить, хоть и некуда было, поскорее уйти из дома, оставаться дома почему-то казалось невозможным и страшным. Когда он выходил из квартиры, он заставил себя сосредоточиться и зафиксировать мысль на том, что вот сейчас он запирает входную дверь ключом, запирает на два оборота, заставил себя запомнить приятный хруст ключа в замке двери, чтобы потом не сомневаться и не возвращаться проверять - запер ли? - что с ним неоднократно случалось.
Он шагал по улице, как обычно торопливо, чтобы никто - особенно из знакомых - не заподозрил, что он гуляет бесцельно. Гулять бесцельно почему-то казалось ему неприличным, занятием достойным только бездельников. А выглядеть бездельником ему не хотелось, потому что он и был бездельником, по крайней мере, таковым считал себя в душе, особенно когда наступала временная пауза в работе. А паузы в последнее время наступали все чаще. Людям свойственно тайно презирать себя за черты им присущие, потому что они в первую очередь видят только отрицательные стороны таких черт характера, мешающие в быту, тормозящие дела, связывающие руки; но, тем не менее, они стараются выпячивать одни только позитивные стороны тех же самых черт, находят, чем гордиться перед себе подобными.
Он любил посидеть на скамейке в стареньком городском сквере с фонтанами, слушать приглушенный плеск воды, думать под этот успокаивающий шум, но сидеть на скамейке ему тоже казалось стариковским делом, хотя сам он был уже далеко не молод. И если он и присаживался в излюбленном уголке сквера, то не более чем на пять-десять минут, когда мысли стремительно пролетали в голове и ухватить их было нелегким делом. Все-таки, потом, вспоминая и восстанавливая обрывки мыслей, из тех, что приходили в голову, он старался извлечь из их хаотичности нечто, что можно было бы облечь в гармоничные формы, старался использовать молниеносные тени мыслей и, как ни странно, порой получалось. "Думать - моя профессия", - любил говорить он, но практично использовать эту профессию так и не научился за те долгие годы, что занимался ею. Видимо, никому его мысли не были нужны.
Он дошел до сквера, подошел к скамейке, где обычно сидел и обнаружил, что на его скамейке сидит девушка с наушниками в ушах... Что ж, он присел рядом с девушкой, которая, естественно, не обратила на него никакого внимания. Может, потому что было ей не больше двадцати, а ему не меньше шестидесяти. Все-таки он присел и искоса глянул на нее. Не станем её описывать: то, что ей было не больше двадцати, уже само за себя говорит. То есть, именно ему говорит, не нам. Ему все девушки такого возраста казались красивыми, как минимум - симпатичными и желанными. Хотелось влюбиться. О, как хотелось влюбиться, вновь почувствовать себя молодым, почувствовать свою жизнь наполненной до краев любовью, ради чего и должен жить человек; хотелось увидеть рядом с собой юную, наивную, свежую, прекрасную, глядящую снисходительно на его опыт и заполняющую хохочущей, грохочущей, болтливой юностью все существо его; как хотелось, чтобы тяжелые камни, уродливые наросты в душе его, приобретенные с годами и застывшие, подобно лаве, сжимавшие все сильнее бедную душу его, все больше бедневшее с годами, сжимавшие больное сердце его, растворились, распались, превратились в пыль и прах от этого обжигающе пронзительного чувства наполненности жизни, чего давно он не испытывал, проживая отпущенное ему время, как проживают многие его сверстники, сдавшиеся подступающей старости и не желавшие возродиться для настоящей жизни; хотелось стряхнуть с души все неважное, маловажное, без чего нельзя обойтись в быту, но что не замечаешь вокруг себя, если ты разбужен любовью...
Хотелось влюбиться. И уже давно. Конкретно - последние четыре года. И когда он сел рядом с этой девушкой, давнее желание, которому в этом году исполнялось уже четыре года, жалостно запищало, придавленное, как обычно, неприятными и тяжеловесными бытовыми проблемами. "Заговори с ней, - пищало и умоляло желание влюбиться, - а вдруг...".
- Как же с ней говорить, если у неё заткнуты уши?! - сказал он, нервно жестикулируя.
Девушка обернулась к нему, глянула искоса и тут же снова вперила застывший взгляд в фонтан.
Он испугался, поняв, что опять говорил вслух. И не ошибся - говорил.
"Что же это такое? Придется обратиться к врачу, - подумал он, - Или не надо? Подождать, может?.."
- Вы что-то сказали? - вдруг обратилась она к нему, сняв с его стороны затычку наушника из уха.
- Что-то сказал? - повторил он, немного смутившись. - Вам?
- Здесь еще кто-то есть? - ответила она вопросом на его дурацкий вопрос, обводя мимолетным взглядом пустой в этот час дня сквер и еще больше смутив его еще и тем, что в абсолютно безлюдном сквере он подсел именно на ту скамейку, где сидела она.
Он покорно проследовал глазами по маршруту её взгляда.
- Нет, - сказал он, вымученно улыбаясь.
- Вот видите, - сказала она, окончательно вытаскивая из ушей наушники, в которых тихо шипела и догорала неизвестная ему, но тем не менее, приятная музыка.
- Да, да, - сказал он, - вы правы.
Она вела себя так, будто сама напрашивалась на знакомство. "Что-то здесь не...", - подумал он и вновь окинул её взглядом, хоть и быстрым, но на этот раз более изучающим и внимательным. Он хорошо умел различать девиц легкого поведения, но наметанный взгляд его не признал в ней проститутки, специально усевшейся в сквере, чтобы ловить мужчин.
- Это мой любимый скверик, - сказал он. - Правда, приятный? Вы здесь часто бываете? Я что-то не припомню, чтобы видел вас. Такую девушку я бы запомнил...
Она усмехнулась. Но не иронично, не свысока, как можно было бы ожидать в ответ на многословие этого пожилого человека, напротив - её усмешка ободряла и призывала продолжить разговор.
В нем затрепетало. А вдруг, а вдруг... - пропищало в нем.
- Я тут впервые, - сказала она. - Проходила мимо. Мне тоже понравился этот сквер. Особенно тем, что здесь никого не было...
- До меня, - сказал он. - Я все испортил? Вам хотелось остаться одной?
- Нет, нет, что вы, - поспешно ответила она.
И это ему понравилось.
Ну, еще бы не понравилось!
Но тут от волнения на него напал такой приступ кашля, что, казалось, он вот-вот отдаст Богу душу. Выворачивало наизнанку. Однако, остался жив.
Девушка терпеливо ждала.
Откашлявшись, он извинился.
- Молоко с боржоми, молоко с медом, "Гербион" сироп, АЦЦ, уколы сульфокамфокаина, - деловито перечислила она.
- Почти вс