Иран, который не сломался: как война сделала Исламскую Республику еще опаснее

Автор: Эльчин Алыоглу, директор Baku Network

На сайте Baku Network опубликована статья о последней ситуации вокруг войны в Иране.

Day.Az представляет полный текст статьи:

На фоне противоречивых сигналов из Вашингтона о возможности переговоров с Тегераном Соединенные Штаты одновременно продолжают наращивать военное присутствие на Ближнем Востоке. Само по себе это уже говорит о главном: спустя четыре недели американо-израильской кампании против Ирана цель быстрой стратегической капитуляции Исламской Республики не достигнута.

Более того, начинает складываться все более неприятная для противников Тегерана реальность: Иран, понеся тяжелые потери, не только не сломался, но и входит в стадию более жесткой, более радикальной и менее предсказуемой адаптации.

С первых дней войны казалось, что удар по Ирану оказался почти идеальным по западным меркам. Были ликвидированы представители политического и военного руководства, серьезно повреждена система противовоздушной обороны, нанесены удары по ключевым объектам военной инфраструктуры. Возникло впечатление, что речь идет о классической операции по обезглавливанию режима с расчетом на быстрый внутренний обвал. Однако уже через две-три недели стало ясно: в иранском случае механика таких сценариев работает иначе.

Да, Исламская Республика потеряла часть командной вертикали. Да, ее ПВО оказалось в значительной степени разрушено. Да, военная инфраструктура несет тяжелый урон. Но государство не распалось, армия не разбежалась, Корпус стражей исламской революции не дезорганизован, население не подняло массового восстания, а стратегический рычаг давления в виде Ормузского пролива остается в руках Тегерана. И именно в этом заключается главное противоречие нынешней кампании: чем сильнее внешнее давление, тем быстрее иранская система сбрасывает остатки внутреннего баланса и превращается в еще более жесткую военно-идеологическую конструкцию.

Иран без неба, но не без возможностей

Одним из главных военных результатов первых недель войны стало фактическое уничтожение иранской системы ПВО. Уже к третьей неделе боевых действий США и Израиль получили возможность наносить удары почти по всей территории страны, не сталкиваясь с полноценным сопротивлением в воздухе. Формально это выглядело как впечатляющий успех. Но по существу уничтожение иранской ПВО стало не только результатом технологического превосходства противника, но и наглядным проявлением внутренних провалов самого Ирана.

Проблема иранской противовоздушной обороны не возникла внезапно. Ее уязвимость была видна и раньше. Еще в ходе предыдущего крупного столкновения летом 2025 года стало ясно, что иранская система ПВО остается технологически отсталой, плохо интегрированной и неспособной эффективно действовать в условиях современной войны, где решающую роль играют сетевое взаимодействие, средства радиоэлектронной борьбы, малозаметная авиация и высокоточная разведка в реальном времени. Иран понимал эту проблему и пытался ее срочно закрыть.

С этой целью Тегеран закупил в Китае семь-восемь батарей дальнобойных зенитных ракет HQ-9B. Поставки начались в конце лета, однако полноценное развертывание новой архитектуры ПВО явно запоздало. Более того, ключевые радиолокационные системы YLC-8B, предназначенные для обнаружения малозаметных целей и работы в связке с HQ-9B, начали поступать лишь в феврале 2026 года - фактически накануне войны. И это обстоятельство оказалось критическим.

По имеющимся данным, китайские технические специалисты и военные советники, сопровождавшие новые комплексы, покинули Иран буквально за день до начала боевых действий. Тем самым Тегеран получил не готовую систему, а набор еще не освоенных инструментов, требующих времени, подготовки расчетов и интеграции с уже имеющейся сетью. Этого времени у него не было. Иранские операторы не успели полноценно овладеть новой техникой, особенно радарами YLC-8B, а связать новую китайскую сеть с существующей системой ПВО так и не удалось. В результате страна вступила в войну с двумя параллельными контурами воздушной обороны, которые существовали рядом, но не работали как единый организм.

Это стало одним из важнейших факторов катастрофы. США и Израиль сделали связку HQ-9B и YLC-8B одной из приоритетных целей, и уже ко второй неделе войны китайские батареи были в основном уничтожены. По имеющимся сведениям, в рабочем состоянии оставались лишь отдельные радары. В Тегеране это вызвало раздражение и разочарование: звучали оценки о слабой эффективности китайской техники. Но подобные обвинения скорее отражают эмоциональную реакцию, чем реальную картину. Проблема состояла не только и не столько в самих системах, сколько в том, что их бросили в бой в полуразвернутом виде, без должной интеграции, без обкатанных расчетов и после ухода специалистов поставщика.

Оставшиеся иранские средства ПВО также не могли принципиально изменить ситуацию. К третьей неделе войны в строю, по имеющимся данным, оставалась только одна из четырех батарей С-300, около шести батарей Bavar 373, а также значительное число менее мощных комплексов. Но и российские С-300, и иранские Bavar 373 имеют очевидные ограничения: они не предназначены для эффективного противодействия современным малозаметным самолетам в условиях доминирования противника в радиоэлектронной сфере. По сути, их эффективность сводилась в основном к борьбе с беспилотниками и отдельными менее сложными целями.

Здесь нужно понимать важную вещь. Потеря ПВО не означает автоматического военного поражения государства. Она делает страну уязвимой, лишает ее свободы маневра, разрушает инфраструктуру, деморализует часть элиты, но не уничтожает автоматически способность воевать. Иран это подтверждает на практике. Лишившись значительной части щита, он сделал ставку не на удержание неба, а на выживание под ударами и нанесение асимметрического ущерба противнику там, где у него остаются реальные козыри.

Логика выживания: Иран учится воевать в условиях стратегической уязвимости

Пожалуй, главный недооцененный аспект этой войны состоит в том, что Иран, столкнувшись с экзистенциальной угрозой, начал быстро менять тактику. На начальном этапе он действительно оказался не готов к столь масштабной и интенсивной воздушной кампании. После предыдущего конфликта 2025 года иранские военные начали переходить к большей мобильности, но к 28 февраля значительная часть ракетной инфраструктуры все еще оставалась стационарной. Именно это дало США и Израилю возможность быстро уничтожить многие пусковые позиции, поразить отдельные подземные базы, а также нанести удары по предприятиям, связанным с производством ракет и беспилотников.

В первые дни и недели эта стратегия работала. Противник пользовался тем, что иранская военная машина еще не успела перейти на новый режим войны. Но затем ситуация начала меняться. Осознав, что речь идет не о демонстрационной операции, а о борьбе за выживание, Иран адаптировался. Пуски ракет и беспилотников стали координироваться более осторожно. Уменьшилось количество незащищенных перемещений. Сократилось время между выходом из укрытия, запуском и возвратом мобильных расчетов. То, что в начале кампании было уязвимой инфраструктурой, постепенно превращалось в разрозненную, но живучую сеть.

По оценкам, к концу первой недели войны было уничтожено почти две трети пусковых установок баллистических ракет, а к четвертой неделе в строю оставалась примерно четверть. На первый взгляд это выглядит как разгром. Но в войне значение имеет не только общий процент потерь, а способность оставшегося ресурса продолжать функционировать. Если уцелевшая четверть мобильных расчетов способна быстро выходить на позиции, осуществлять запуск и уходить обратно за считаные минуты, то даже сравнительно небольшой остаток арсенала превращается в постоянную угрозу. Именно это и произошло.

К четвертой неделе войны Иран все еще сохранял возможность ежедневно запускать по несколько десятков баллистических ракет и беспилотников. С военной точки зрения это означает, что кампания США и Израиля не достигла одной из своих, вероятно, ключевых целей - полного паралича ударного потенциала Исламской Республики. Да, этот потенциал ослаблен. Да, он ограничен. Но он остается работоспособным, а значит, остается и способность навязывать противнику издержки.

Ормузский пролив как главное оружие Ирана

Если воздушная оборона оказалась ахиллесовой пятой Ирана, то Ормузский пролив, напротив, стал его главным стратегическим козырем. Именно здесь Тегеран сумел превратить географию в оружие, а ограниченные военно-морские возможности - в инструмент глобального давления.

В первые три с половиной недели войны фактическая блокада Ормузского пролива оставалась без полноценного ответа. На начальном этапе она обеспечивалась прежде всего с помощью беспилотников, отдельных ракет, запускавшихся с побережья, морских дронов и быстроходных катеров. Но затем, вероятно, ожидая возможной попытки США силой восстановить контроль над судоходством, Иран начал использовать еще более опасный инструмент - так называемые умные магнитные мины, которые можно активировать и деактивировать в зависимости от оперативной обстановки.

Это принципиально меняет картину. Авиационные удары по побережью способны снизить риск применения противокорабельных ракет, но они не устраняют минную угрозу, не нейтрализуют малые морские платформы и не гарантируют безопасного прохода судов. Любая попытка силой открыть Ормуз означала бы для американских кораблей угрозу подрыва на минах, ударов беспилотников и ракетных обстрелов. А сама операция по разминированию заняла бы недели и проходила бы под огнем. Это уже не просто тактическая задача, а крайне дорогая и политически рискованная кампания с неопределенным исходом.

Именно поэтому к четвертой неделе войны США так и не нашли действенного способа полностью восстановить нормальное судоходство через Ормуз. А это значит, что Иран сохраняет возможность воздействовать не только на региональную, но и на мировую повестку через рынок нефти и газа. Для Тегерана это не вспомогательный, а ключевой рычаг войны. Иран не может соперничать с США и Израилем в воздухе, но он может делать цену конфликта глобальной. Он может переводить военное противостояние в плоскость энергетической нервозности, рыночной турбулентности и давления на союзников Вашингтона.

Когда Тегеран понимает, что не может выиграть войну в классическом смысле, он стремится сделать так, чтобы противник не мог выиграть ее дешево. Ормуз в этой логике - не просто пролив, а стратегический клапан мировой экономики. И пока этот клапан находится под иранским влиянием, говорить о полном контроле США над ходом конфликта невозможно.

Эффект сплочения вокруг флага

Одна из самых серьезных ошибок внешних игроков в подобных конфликтах - вера в то, что разрушение инфраструктуры и ликвидация элиты автоматически запускают внутренний политический обвал. История показывает, что это работает далеко не всегда. В некоторых случаях происходит обратное: общество, даже недовольное властью, начинает сплачиваться перед лицом внешнего удара. Именно этот сценарий, судя по всему, реализуется в Иране.

Несмотря на массированные бомбардировки, разрушение объектов гражданской инфраструктуры и ликвидацию высокопоставленных фигур, к четвертой неделе войны не наблюдается признаков распада вооруженных сил. Напротив, моральная устойчивость армейских и парамилитарных структур, по имеющимся оценкам, не снизилась, а в ряде сегментов даже выросла. Причина проста: война перестала восприниматься исключительно как конфликт режима с внешними врагами. Для значительной части общества она все больше выглядит как удар по самому иранскому государству.

Это особенно важно. На раннем этапе кампании часть населения еще могла надеяться, что внешнее давление приведет к смене власти. Но удары по больницам, энергетической инфраструктуре, историческим объектам и жертвы среди мирного населения начинают радикально менять общественное восприятие. Люди все чаще задаются вопросом не о том, плох или хорош нынешний режим, а о том, что именно собираются делать с их страной те, кто наносят удары. И чем сильнее укрепляется представление, что целью является не политическая коррекция, а разрушение государства как такового, тем слабее становятся шансы на внутреннее антирежимное восстание.

Даже среди противников власти растет впечатление от способности Ирана выдерживать удары сразу нескольких противников - США, Израиля и части арабских игроков Персидского залива - и при этом сохранять управляемость. В условиях ближневосточной политической культуры сама способность выстоять уже становится фактором легитимации. Режим, который не падает под ударами, начинает восприниматься как менее слабый, чем о нем говорили еще недавно.

По этой же причине не сработали и расчеты на то, что население массово выйдет на улицы по призыву внешне ориентированной оппозиции. Несмотря на заявления Резы Пехлеви и ожидания определенных кругов за пределами Ирана, общество не продемонстрировало готовности превращать внешнюю войну в внутреннее восстание. И это вполне объяснимо. Для значительной части населения трудно поверить, что силы, связанные в массовом восприятии с разрушением региона и поддержкой кровавых кампаний на Ближнем Востоке, внезапно выступают в роли носителей добра и освобождения именно для Ирана.

По информации из иранских силовых структур, фиксируется рост числа добровольцев, вступающих в КСИР и Басидж. Даже если относиться к таким сообщениям с осторожностью, сам факт того, что власти делают ставку на мобилизационный патриотизм, уже многое говорит о характере происходящего. Война не размывает систему, а цементирует ее наиболее идеологизированное ядро.

Режим меняется, но не в сторону смягчения

Пожалуй, самый важный и самый тревожный вывод из первых четырех недель войны заключается в том, что удары по Ирану не ведут к рождению более прагматичного, более компромиссного политического порядка. Наоборот, они ускоряют ту внутреннюю трансформацию, которая уже началась, но теперь принимает гораздо более жесткие формы.

США и Израиль, нанося удары по руководящей верхушке, рассчитывали разрушить систему управления и, возможно, спровоцировать формирование более гибкого политического центра. Однако на практике происходит иное: исчезают или устраняются именно те фигуры, которые хотя бы теоретически могли играть роль политических посредников между государством, элитами и силовым блоком. Ослабление традиционного истеблишмента не ограничивает КСИР, а освобождает ему пространство.

В стране фактически не остается влиятельных политиков, способных сдерживать Корпус стражей исламской революции или хотя бы уравновешивать его влияние. Любые разговоры о некоем условном мягком транзите, о появлении постреволюционной технократической модели или о варианте наподобие венесуэльского сценария на данном этапе теряют смысл. Если и существовали фигуры, потенциально способные участвовать в подобной конфигурации, то их политический или физический ресурс оказался уничтожен.

Символично, что последним заметным политиком, которого можно было рассматривать в качестве потенциального проводника более сложного, менее идеологизированного сценария, называли Али Лариджани, убитого 17 марта. Его устранение стало не просто эпизодом войны, а точкой, после которой баланс внутри иранской системы начал смещаться еще быстрее в сторону силовиков.

Назначение Моджтабы Хаменеи новым верховным лидером не ослабляет эту тенденцию, а закрепляет ее. Он слишком тесно связан с КСИР, чтобы выполнять роль арбитра между гражданской и военной составляющими режима. Дополнительным фактором нестабильности становится его тяжелое состояние после ранения. Если он действительно не способен управлять страной в ежедневном режиме, то реальный центр принятия решений еще в большей степени смещается к сети силовых и полуавтономных командных узлов, связанных с Корпусом.

А это означает, что Иран становится не менее, а более жестким. Более молодые кадры КСИР, пришедшие на место погибших или отстраненных фигур, менее склонны к компромиссу, более идеологизированы и куда сильнее ориентированы на логику долгого противостояния. Для них нынешняя война - не повод искать выход любой ценой, а доказательство того, что уступки лишь приглашают к новым ударам. В этой среде идея урегулирования без серьезных уступок со стороны Вашингтона практически не имеет шансов.

Тупик переговоров и угроза затяжной войны

В этой точке возникает главный политический тупик. КСИР и радикализирующееся ядро иранской системы не заинтересованы в завершении конфликта без значительных уступок со стороны США. Но Дональд Трамп также не выглядит политиком, готовым идти на компромисс, который можно было бы продать внутри Америки как разумное урегулирование. Его логика строится на давлении, принуждении и демонстрации силы. Иранская логика после четырех недель войны строится на выживании, мобилизации и отказе капитулировать.

Это означает, что пространство для переговоров не расширяется, а сужается. Каждая новая неделя войны делает иранский режим более зависимым от силовиков, более подозрительным, более агрессивным и менее способным принимать политические решения вне логики осажденной крепости. Одновременно каждая новая неделя без решающего результата делает для Вашингтона и Тель-Авива кампанию дороже, сложнее и рискованнее.

Здесь кроется парадокс всей операции. То, что задумывалось как обезглавливание и принуждение к капитуляции, на практике создает условия для рождения более радикальной версии иранской государственности. Не той, которая будет готова интегрироваться в новую региональную архитектуру, а той, которая окончательно убедится: выживание возможно только через милитаризацию, жесткую централизацию и асимметрическую войну.

Именно поэтому утверждение, что Иран после четырех недель войны ослаблен, верно лишь наполовину. Военно-технически - да, он несет тяжелые потери. Политически и психологически - он проходит через процесс закалки. А режимы такого типа особенно опасны именно тогда, когда они ранены, но не сломлены.

Итог

Сегодня уже ясно: ставка на быстрый коллапс Исламской Республики не сработала. Разрушенная ПВО не привела к распаду системы. Удары по элите не вызвали управленческого паралича. Давление на общество не привело к восстанию. Контроль над Ормузом не утрачен. Ракетный и беспилотный потенциал, хотя и сокращен, не уничтожен. А главное - сама природа иранского режима начинает меняться в сторону еще большей жесткости.

Это и есть самый опасный результат первых четырех недель войны. Иран не стал слабым государством, готовым принять чужие условия. Он становится государством, которое, пережив шок, все глубже уходит в модель мобилизационного выживания. В такой модели компромисс воспринимается как слабость, а война - как естественное состояние. И если этот процесс продолжится, регион получит не постконфликтный Иран, а еще более мрачную, закрытую и радикальную версию Исламской Республики.

То, что не убивает Иран, действительно делает его сильнее. Точнее - не сильнее в привычном смысле, а опаснее, ожесточеннее и гораздо менее управляемым. А для Ближнего Востока это, возможно, еще хуже, чем временная военная устойчивость Тегерана.