Недавно в Дрездене был представлен новый сборник документов о немецких военнопленных в бывшем СССР. Во время войны всех немцев в Союзе называли "фрицами". Я хочу рассказать о нескольких "фрицах", странных и разных, но есть у них и общее: о плене и русских они говорят с благодарностью.

 

"Все войны похожи на допотопной конструкции мясорубку. Те, кто крутит ручку войны, перемалывая в фарш жизни, судьбы, тела и души, не считают количество оборотов. Стоит только начать крутить, и пошла-поехала война".

 

Это слова из дневника немецкого военнопленного Максимилиана Рейнера. Он начал писать свой дневник солдатом вермахта, закончил убежденным пацифистом. Во всяком случае, так мне показалось, когда я читала эти написанные карандашом на полуистлевших листках бумаги записи.

 

Итак, несколько лет тому назад я была приглашена в одно очень трогательное общество - к трем пожилым немцам, проживающим в разных городах Баварии, но раз в месяц на протяжении многих лет устраивающим совместные литературные чтения. Список обсуждаемых авторов утверждается каждый раз на год вперед: Пушкин, Есенин, Гоголь, Лермонтов, Булгаков, а также Владимир Богомолов, Виктор Некрасов, Василь Быков.

 

Двухэтажный дом, большая библиотека, что для Германии - явление не такое уж частое. Книги в основном на русском языке. Хозяин - человек степенный, можно сказать, вальяжный, светский. Зовут его Пауль Вальх. Он родился в Мюнхене, отец был немцем, мать - русская дворянка, урожденная Лукашевич.
 

Пауль Вальх по специальности литературовед. Помимо литературы увлечен философией, величайшим представителем которой считает Мераба Мамардашвили. Знает в совершенстве не только русский, но и грузинский язык. Двое других почитателей русской словесности величают его исключительно Павлом Павловичем.

 

Но если стезя господина Вальха была определена генеалогически, то увлечение русским языком и русской литературой двух других завсегдатаев литературной гостиной заставляет задуматься о причудливости пути покаяния, прозрения и осознания греха одного народа перед другим народом.

 

Йохан Нойдерт для своих русофильствующих друзей значится под именем Иван Иванович, хотя в отличие от Павла Павловича русских предков никогда не имел. Зато имел русских батраков. В войну он был подростком, знавшим о России лишь то, что это дикая страна, населенная людьми малограмотными и грубыми. И когда у них на хуторе поселили в качестве бесплатной рабочей силы пленных русских офицеров, даже побаивался их. Но вскоре выяснилось, что "дикари" эти не только знали немецкий, но и цитировали наизусть Гете и Шиллера. Можно сказать, что погружение Йохана и в свою родную литературу произошло благодаря именно этим людям. Русскую литературу Йохан узнал тоже в пересказе и в переводе этих просвещенных военнопленных.

 

По правилам, существующим в рейхе, с пленными нельзя было питаться за одним столом, однако семья Нойдертов с самого начала этот запрет нарушала, рискуя иметь от органов надзора крупные неприятности. Когда закончилась война и русские отправились на родину, связь с ними была утрачена.

 

Выжили ли эти люди или ответили по всей строгости за свое пленение, Иван Иванович не знает. После войны он закончил филологический факультет университета в Нюрнберге, самостоятельно выучил русский язык, стал членом Баварского восточного общества, долгие годы директорствовал в гимназии.

 

Иван Иванович с Максимом Максимовичем - Максимилианом Рейнером, третьим участником литературного кружка, познакомились в церкви на богослужении, и был в той встрече несомненный божественный промысел, так как оба эти человека ко "многому знанию" русской культуры пришли через "многие печали" войны.

 

Красивые баварские деревни Устерсбах и Фишах - поля, холмы, пруды, столетние дубы над ними. Такие же старые добротные, построенные на века дома, в иных домах голубятни. Патриархальный деревенский уклад. Буквально в каждом доме непременно висят в рамочках фотографии дедов и прадедов. Почти все предки сфотографированы в форме солдат и офицеров двух минувших мировых войн. Поймав мой взгляд, точнее, прочитав мысли, кто-то из хозяев дома смущенно заметил:

 

- Такое было время, им было от времени никуда не деться.

 

"Время не подлежит обсуждению, подлежим обсуждению мы, разместившись в нем" - не помню, кому из великих принадлежат эти слова, но каждый немецкий солдат той войны "размещался" в том бесславном для страны и страшном для мира времени, как было ему предначертано и как с этой предначертанностью у него получалось совладать.

 

 

Августу Летенмайеру девяносто с лишним лет. Он высок ростом, подтянут, строг. Здесь в деревне и до войны, и после держал мясную лавку. Сейчас семейным бизнесом заправляют дети и внуки.

 

Жена, проводив Августа на войну, дождалась его домой только через 14 лет. Август был унтер-офицером вермахта. Как раз накануне Сталинградской битвы он получил отпуск домой. Всем женатым полагались отпуска. Однако воспользоваться отпуском не пришлось, начался "этот ад". В плен попали 78 тысяч немецких солдат, и Август среди них. Пленные получали в день 200 граммов хлеба, но их, пленных оккупантов, подкармливали простые люди.

 

- Русские - очень добрый, сердечный, абсолютно незлопамятный народ. Я, как ни странно, навсегда полюбил их. И если бы хватило сил, хотел бы съездить к ним однажды и сказать "спасибо".

 

Эти слова мой собеседник говорил без присущей старикам сентиментальности, а спокойно и сдержанно, усиливая тем самым их щемящий душу смысл.

 

На прощание Август сказал: "Как жаль, что Гитлер забрал мою молодость, конфисковал ее в пользу Mein Kampf".

 

А вот его сосед по деревне Карл Хартмут о годах, связанных с именем Гитлера, вспоминает со священным трепетом. Он ушел служить в СС добровольно. В их глубоко верующей католической семье было 12 детей. Жили в крайней нужде. Когда Гитлер, придя к власти, первым в мире ввел пособие на детей, мать сказала: "Вот люди ругают Гитлера, а ведь мы молиться на него должны".

 

Карл верил Гитлеру. На предложение служить в СС он согласился с радостью. Единственной ошибкой Гитлера Карл считает то, что тот не объединился со Сталиным и не пошел совместным походом на Америку:

 

- Вот если бы, - говорит он мечтательно.

 

А я в этот момент думаю, что не так уж это и плохо, что история не знает пресловутого сослагательного наклонения.

 

Моему собеседнику повезло, что три года послевоенного плена он был у англичан. Там прочитал на немецком "Братьев Карамазовых" и "Крейцерову сонату". Но, как говорится, не в коня корм:

 

- Ни один человек в Дахау не был казнен без персонального судебного приговора! Все делалось в строгом соответствии с законом, - кипятился старик.

 

Он совершенно уверен также, что печи крематориев в Дахау построили американцы, чтобы демонстрировать их туристам и клеветать тем самым на нацистский режим.

 

Переубеждать его бесполезно. Воистину у моего собеседника характер нордический, стойкий, непримиримый к врагам рейха. Поэтому я не стала рассказывать Карлу о том, как недавно побывала на полузаброшенном стрельбище в каких-то 2-3 километрах от того же Дахау. На этом стрельбище СС меткость стрельбы отрабатывалось на живых мишенях. До сих пор среди кустов шиповника и чертополоха высится бетонная стена с двумя нишами. Она испещрена выбоинами от пуль. Песчаная почва под стеной на несколько метров, надо полагать, пропитана кровью. Здесь расстреливали военнопленных. В основном это были советские военнопленные из офицерского лагеря Хаммельбург, из лагерей Моосбурга, Меммингена, Розенберга, Фалькенау и других.

 

Верховное командование вермахта отдало комендантам лагерей приказ всячески содействовать комиссиям по отбору ненадежных военнопленных, которые могут рассматриваться как пособники большевиков. Отсеву подлежали пленные, работавшие до войны в партийном и государственном аппарате, комиссары, евреи и коммунисты. Их привозили сюда на стрельбище на грузовиках. Наручниками приковывали к пяти врытым в землю столбам, затем 15-20 эсэсовцев открывали огонь. Трупы оттаскивали в сторону. К столбам приковывали следующих пятерых. В Дахау существовала специальная мастерская, где заключенные чинили поврежденные пулями наручники.

Благодаря усилиям немецкого историка доктора Райхарда Отто, проведшего много времени в Центральном архиве Вооруженных сил Российской Федерации, удалось восстановить некоторые имена казненных здесь советских военнопленных. Хотя советских граждан перед расстрелом не регистрировали, но сохранились некоторые личные карточки, заведенные на них в лагерях для военнопленных. Правительство Баварии выделило средства на обустройство мемориала.

 

 

Но Карл Хартмут с его ностальгией - это скорее исключение из правил. Правилом же является комплекс вины, коллективный и персональный, который принимает подчас даже несколько причудливые формы.

 

В двух шагах от дома, где я живу, работал старый сапожник по имени, как и положено, Фриц. Недавно его, к сожалению, не стало. Так вот этот Фриц всегда всех своих клиентов угощал леденцами и подушечками, за которыми специально ездил в "русский магазин", коих в Баварии сейчас много.
 

Меня встречал как близкую родственницу: стоило мне только появиться на пороге его мастерской, говорил почти скороговоркой: "Привет, Маруська! Яйки-млеко есть?" И сразу начинались вдохновенные рассказы о том, какие в Воронеже, где он провел восемь лет в плену и где и выучился на сапожника, жили потрясающие красавицы.

 

Деньги с меня за набойки брал какие-то символические. Наверное, совесть не позволяла брать с Маруськи по прейскуранту. Вот если бы "яйками-млеком", то другое дело.

 

Еще один мой знакомый Хельмут Айхорн из баварского Эрдинга после войны обращался даже к самому Константину Симонову с просьбой помочь ему разыскать одну белорусскую крестьянку, ездил сам в село Молодечное. Но все поиски оказались тщетными.

 

 

Дело в том, что в начале войны его, тщедушного подростка, семнадцатилетнего солдата немецкой армии вели на расстрел. Советский офицер взвел курок, и жить Хельмуту оставалось меньше минуты. Как вдруг какая-то женщина крикнула офицеру "не стреляй!" и заслонила его, немецкого мальчишку, своим телом. Это были первые слова, которые Хельмут услышал на русском языке. Потом в течение десяти лет плена он этот язык выучит в совершенстве. Но не сможет понять, почему случилось тогда это чудо, почему спасла его эта женщина.

 

Сначала после этого невероятного спасения Хельмут жил в партизанском отряде, потом в лагере для военнопленных где-то на Урале и только спустя десять лет вернулся в отчий дом. Русский стал для него вторым родным языком, своих дочек назвал русскими именами, а колечко, сделанное из медной монетки, которое ему подарила в партизанском отряде белорусская девчонка, Хельмут не снимает со своего мизинца никогда. Это талисман. В плену же у него служила талисманом ложка из нержавеющей стали. Ее дала ему мать, провожая на войну. Ложка была из свадебного набора родителей.

 

- Однажды, дело было зимой, - рассказывает Хельмут, - вернувшись на территорию лагеря после работы, я с ужасом обнаружил, что выронил ее где-то в снегу. Я кинулся к часовому, стал ему объяснять, что потерял подарок матери, что мне надо выйти за ворота лагеря. И случилось второе чудо - часовой меня выпустил. Помню, как я рыл снег почти всю ночь, но ложку нашел.

 

Сейчас она стоит в доме Хельмута на подставочке как самая ценная семейная реликвия.

 

13 июля, день, когда он не был расстрелян, Хельмут отмечает как свой главный день рождения и очень обижается на родственников, если кто-то в этот день забудет его поздравить. Последний раз я подарила Хельмуту 13 июля настоящие войлочные валенки, специально привезенные для него из России. Хельмут надел их и гордо сказал:

 

- Вот теперь можно и "нах Русланд", - но тут же, поняв двусмысленность своей шутки, пояснил: на танцы!

 

И стал вдруг, хоть и чуть-чуть по-стариковски, отплясывать "русскую плясовую", да так, как в России уже мало кто сегодня умеет.

 

 

...Май 1943 года. Если спросить какого-нибудь немца о Сумах, городе с трехсоттысячным населением, то он покачает головой. Он даже не слышал о таком городе. Со мной — другое дело. Я радист, водитель передвижной радиостанции в звании обер-ефрейтора. Я хочу только одного: понять правду о войне, о том, кто есть кто. Для этого я учу русский и украинский языки, вызывая недоумение сослуживцев:

 

- Пусть местные учат немецкий, ведь эта вся территория будет теперь называться Германией, - говорят они, причем самое удивительное, что говорят они это серьезно.

 

Первые мои знания об Украине - от Гоголя. В городе есть библиотека, и я беру там книги. Сумы - мой Миргород. Я нашел учительницу. Ее зовут Софья Васильевна Линтварева. Эта женщина преклонных лет в совершенстве разговаривает на немецком и французском языках. Плата за урок - коврига хлеба.

 

Сияющим воскресным днем я убегаю в тишину и прохладу православного храма. Я устремляю свой взгляд на иконостас, и вдруг под иконами вижу мертвого немецкого солдата. Кто положил его сюда? Зачем? Но главный вопрос: зачем эта война? День ото дня он возникал все неотвязнее в моей голове.

 

На площади было много молодых людей, их гнали как стадо. Почти все плакали. Что-то кричали в толпу родственников. "Це комиссия на Ниметчину", - сказал мне старик-украинец. Мне сделалось так стыдно.

 

Моя передвижная станция покидает Сумы вместе с другими автомобилями под покровом ночи. Война опять нагнала нас. Выстрелы, на улицах хаос.
 

"До побаченья", - пишу я в своем дневнике по-украински. И по-немецки: "Клянусь никогда не прийти сюда больше с оружием"...

 

...Июль 1948 года. Один военнослужащий возвращается в родной Нюрнберг после тяжелейших лет советского плена. Ему 27 лет. У него нет никакой профессии, восемь лет - лучшие годы своей жизни - он пожертвовал для дела, которое было бессмысленно, бесчеловечно и преступно. Самый драгоценный багаж, который он везёт с войны: русский и украинский языки. Этот военнопленный - я. В плену я прожил пять лет. Прожил их не зря. Этот плен, я думаю, был дан мне для осмысления того, что же случилось со мной. А заодно - и со всей Германией.

 

А случилось вот что: Германия проиграла войну. В поверхностном понимании поражение - штука позорная и тяжкая. Но по сути в большинстве случаев оно более продуктивно, нежели победа. Слишком разную потенциальную энергию содержат эти два понятия. Победа убаюкивает, кружит головы, расслабляет. Поражение побуждает как минимум к поиску истины...

 

 

В новый сборник, вышедший недавно в Дрездене, включены документы о пребывании немецких военнопленных в бывшем СССР в период с 1941 до 1956 года. В сборнике содержатся данные о более чем 11 тысячах лагерей для военнопленных, госпиталях, трудовых лагерях и воинских кладбищах. Общую координацию в сборе и обработке данных осуществлял дрезденский фонд "Саксонские мемориалы".

 

В годы Второй мировой войны в плену оказались более трех миллионов военнослужащих вермахта и сотни тысяч гражданских лиц. Они были размещены в нескольких тысячах лагерей на всей территории СССР.
 

По словам одного из авторов издания, историка Клауса-Дитера Мюллера, сборник предназначен прежде всего для миллионов родственников тех, кто находился в плену. Документы помогут прояснить судьбы немцев, оказавшихся в годы войны на советской территории.

 

От предыдущих изданий нынешнее отличается тем, что базируется на подлинных документах, представленных, в частности, Российским государственным военным архивом, отметил ученый.

 

Только немецких солдат и офицеров, по данным российских исследователей, попало в советский плен более двух с половиной миллионов. Большинство из них - в ходе Сталинградской битвы, во время отступления немецких войск в 1944 - 1945 годах и после капитуляции. Более двух миллионов из них вернулись на родину.

 

Другой автор-составитель сборника, ученый русского происхождения Александр Харитонов, работающий в центре документации при объединении "Саксонские мемориалы" в Дрездене, рассказал корреспонденту "Эхо планеты" о том, что сборник, первые экземпляры которого уже появились в библиотеках Германии, - это только начало работы по изучению истории лагерей военнопленных, которая до последнего времени находилась под грифом секретно.

 

Итак, работы у исследователей, как говорится, непочатый край. Уже известно, с какого края изучение этой главы истории Второй мировой войны будет продолжено. Александр Харитонов сообщил, что более детальное изучение всех архивных материалов, касающихся истории лагерей немецких военнопленных, начнется сначала на территории Белоруссии. Хотя в принципе начало уже сделано.

Нажмите на фотографии для увеличения: