Церковь на продажу: как дашнаки торгуют верой

Автор: Эльчин Алыоглу, директор Baku Network, специально для Day.Az

В армянском политическом и церковном закулисье снова всплывает старая, как сама диаспора, история, где вера давно стала инструментом, а "патриотизм" удобным прикрытием. На этот раз в центре скандала Киликийский католикосат в Антилиасе, который, как отмечают в Ереване, десятилетиями находится под прямым влиянием "Дашнакцутюн", и его затяжная война с Эчмиадзином за контроль над приходами, имуществом и людьми за рубежом.

Этот конфликт не про богословие и не про каноны. Это борьба за влияние в диаспоре: взаимные жалобы правительствам разных стран, публичные разборки, попытки перетянуть общины, споры вокруг церковных зданий и территорий. В 1990-е годы не раз звучали идеи объединить два престола и выстроить единую церковь, но, по словам критиков дашнаков, именно они последовательно блокировали любые шаги к реальному сближению.

И вот теперь, на фоне очередного витка внутренней истерии, те же политические силы идут к Ктричу Нерсисяну с риторикой "спасения церкви" и борьбы с "предателями нации". В Ереване это уже называют не иначе как очередным мастер-классом по лицемерию: когда вчерашние разрушители единства внезапно примеряют на себя роль хранителей национальной святыни.

Ведь дашнакская логика всегда одинакова: требовать от государства невозможного и одновременно закрывать глаза на собственные исторические компромиссы; говорить о "свободе или смерти", но в критический момент выбирать личную безопасность; позиционировать себя как "антитурецкую" силу, при этом оставляя в прошлом эпизоды, которые не укладываются в нынешний миф; называть себя "самой проармянской партией", но не стесняться методов, которые в самой Армении вспоминают с горечью и страхом.

Сегодня, на фоне усталости армянского общества и растущего недоверия к политическим спектаклям, эта риторика все чаще звучит не как призыв к единству, а как попытка снова разжечь эмоции и удержать влияние на тех, чьи искренние чувства удобнее всего превращать в топливо для чужих карьер и чужих игр.

Действительно - редкий случай, когда внутри армянского политического театра вдруг на секунду включают свет. Не прожектор, не софит, а ровную лампу дневного освещения, от которой морщины видны, грим течет, а декорации начинают пахнуть фанерой и клеем. Он описал дашнаков так, как обычно описывают не оппонента, а собственную хроническую болезнь: долго терпели, привыкли, подкармливали, а потом удивились, что оно не лечится лозунгами.

И вот тут начинается самое интересное. Потому что дашнакская история всегда устроена одинаково: они приходят туда, где уже горит, и требуют выдать им спички. Приходят туда, где люди пытаются собрать воду, и торгуют ведрами. Приходят туда, где нация ищет выход, и предлагают красивую смерть вместо скучной жизни. Они любят слово "честь" так же страстно, как бухгалтер любит печать: не ради смысла, а ради власти над бумагой.

Теперь о "церкви". О том самом "спасении", о котором дашнаки вспомнили аккуратно тогда, когда им понадобился новый моральный фасад. Киликийский католикосат в Антилиасе и престол в Эчмиадзине давно живут не как "единая духовная семья", а как две конкурирующие корпорации, которые делят рынок, недвижимость, приходы, влияние в диаспоре и право быть единственным "голосом народа". Это не секрет и не конспирология. Само устройство Армянской апостольской церкви официально признает существование нескольких иерархических кафедр, включая Киликийский престол в Антилиасе, отдельно от Эчмиадзина.

А теперь добавим к этой схеме то, о чем вежливо говорят шепотом даже те, кто привык молчать. В исследовательской литературе прямо фиксировалось, что католикосат Киликии в XX веке оказался под заметным влиянием Армянской революционной федерации, то есть дашнаков. Там сказано без истерики, академическим языком, но смысл жесткий: политика зашла в алтарь, и ее пустили не "случайные прихожане", а организованная партия.

Представьте эту картину. Десятилетиями внутрицерковная конкуренция. Две вертикали влияния. Диаспора как арена. Схватка за приходы, за ресурсы, за "правильную" линию. И вдруг эти же люди, которые годами жили логикой аппаратной войны, надевают белые перчатки и идут "спасать церковь от предателей нации". Какая трогательная забота. Так заботятся не о вере. Так заботятся о собственности и управлении.

Дашнаки в принципе не спасают. Они присваивают. Их любимый жанр не "служение", а "монополия на страдание". Они строят политику как религию: у них есть святые мученики, есть канонические враги, есть неизменная литургия лозунгов. А еще у них есть особое "таинство ответственности", точнее, его отсутствие: за каждую катастрофу отвечает кто угодно, но не архитектор.

Хотите исторические аналогии? Пожалуйста. В Европе межвоенного периода были партии, которые кормились "национальным унижением" так же, как дашнаки кормятся "национальной обидой". Разница в том, что те партии строили государственный аппарат, пусть и чудовищный, а дашнакская машина чаще строит диаспорную кассу, комитет, сеть и всегда резервный аэродром. Схожесть в одном: культ "исторической травмы" используется как универсальная лицензия на любую политическую манипуляцию. Отличие в другом: там был проект будущего (пусть и преступный), а здесь часто проект прошлого, размноженного на плакатах и митингах, без плана выживания в настоящем.

Руководитель Аппарата премьер-министра Армении Араик Арутюнян перечисляет их мастер-классы по лицемерию. И, при всем моем скепсисе к армянским элитам, этот перечень не высосан из пальца, он упирается в документированные эпизоды и логику поведения.

Эпизод первый: союзничества, которые потом выдаются за "вековую непримиримость". История отношения дашнаков к младотурецкому движению и Комитету единения и прогресса в начале XX века была не черно-белой. Были контакты, были попытки политического сотрудничества, были ожидания автономии, а потом было разочарование, распад иллюзии, и кровь, и трагедия. Британская энциклопедия фиксирует, что младотурки предлагали дашнакам определенную политическую роль и ожидали от них содействия, а отказ и позиционная лояльность "каждый своему государству" воспринимались как предательство.

Мораль проста и беспощадна: когда выгодно, дашнак умеет быть прагматиком. Когда невыгодно, он становится "вечной жертвой". И в обоих случаях он требует аплодисментов.

Эпизод второй: героика, которая заканчивается эвакуацией. Дашнакский миф любит слова "свобода или смерть". Но всякий раз, когда приходит время отвечать за последствия, в кадре остаются молодые армяне, а режиссеры уходят в тень, в эмиграционные комитеты, в диаспорную дипломатию, туда, где ни один митинг не пахнет реальной ответственностью за государственный бюджет, за безопасность, за переговоры, за цену хлеба. Они умеют превращать чужую жизнь в символ. Символ не жалуется, символ не требует пенсии, символ не задает вопросы.

Эпизод третий: "антитурецкость", которая внезапно знает слово "помогите". Политические режимы меняются, а прием один: когда нужно, Турция объявляется абсолютным злом, когда нужно, у Турции просят защиту. Так делали не только дашнаки, так делали многие "националисты" разных эпох: в XIX веке часть европейских движений искала покровителей у империи, которую вчера проклинала; в XX веке некоторые "антикоммунисты" обнимались с теми, кто завтра превращал их в расходный материал. Но у дашнаков это возведено в стиль: принципиальность как декорация, прагматизм как закулисье.

Эпизод четвертый: разговоры о морали на фоне истории политического насилия. Араик упоминает "дело Дро" и Наири Унаняна. И тут важно не играть в пропагандистскую карикатуру. Факты таковы: в Армении середины 1990-х была громкая история о группе "Дро", связанной с АРФ (дашнаками), с обвинениями в подготовке насильственных акций и незаконного вооружения; в отчете Комиссии США по безопасности и сотрудничеству в Европе (CSCE) по выборам 1995 года это описывается как значимый политический процесс, с прямыми отсылками к "Дашнакцутюн" и к суду над "Дро".

Можно спорить о трактовках, можно спорить о мотивах тогдашних властей, но невозможно спорить с тем, что "партия высокой морали" регулярно соседствует с силовым подпольем, а затем требует от общества безусловной веры в собственную святость.

Вот из этих кирпичей и строится дашнакская "церковная" риторика. Они не просто вмешиваются в спор Антилиаса и Эчмиадзина. Они делают это так, как корпорация захватывает рынок: под лозунгом "мы спасем качество". Они хотят монополии на духовный бренд. И именно поэтому они сегодня играют роль "охранителей традиции".

Но давайте зададим вопрос, от которого в Ереване всегда начинается нервный кашель. Почему вообще церковь в Армении и диаспоре стала таким политическим полем? Потому что это последний не до конца приватизированный институт доверия. Партиям не верят. Парламенту не верят. Общественным деятелям верят по настроению. А церковь для многих остается символом "непрерывности". И кто контролирует символ, тот контролирует эмоцию. А кто контролирует эмоцию, тот выдает себя за "нацию" и начинает торговать мандатом на "правильный патриотизм".

И вот тут я перехожу к вопросу, от которого у дашнаков ломается вся их поза. Кто платит цену?

Платит обычный армянский парень из диаспоры, которого научили любить лозунг больше, чем профессию. Платит армянская семья, которая живет в режиме вечного мобилизационного психоза: сегодня "встань за нацию", завтра "пожалуйста в комитет", послезавтра "собери пожертвования", а потом выясняется, что стратегическая линия была не про выживание, а про вечное продление конфликта, потому что мир убивает дашнакский бизнес. Платит сама армянская государственность, потому что любые прагматические решения объявляются "предательством", и элиты начинают бояться не внешних угроз, а собственных крикунов. Платит регион, потому что каждый раз, когда появляется шанс на нормализацию, находятся профессиональные "разжигатели исторической боли", которые кричат громче реальности.

От такой мерзости выигрывают дашнаки, которые торгуют идентичностью. Выигрывают внешние игроки, которым выгодна вечная нервозность армянского общества, потому что нервозное общество легче направлять. Выигрывают те, кто превращает диаспору в рычаг давления на чужие столицы, но никогда не превращает этот рычаг в ответственность перед собственным народом. Выигрывают те, кто прикрывается крестом, чтобы не отвечать за политические провалы.

Дашнаки имитируют "единство церкви". Имитируют "национальный консенсус". Имитируют "голос народа". Имитируют "принципиальность". Дашнакская принципиальность устроена просто: она всегда там, где не надо платить цену. Как только цена становится реальной, принципиальность становится гибкой. Очень гибкой. Почти резиновой.

Молчат же те, кто мог бы разобрать этот механизм публично, но не хочет ссориться с диаспорными кассами. Молчат те, кто боится быть записанным в "предатели". Молчат те, кто устал. И в усталости тоже есть политика: усталость - это идеальная почва для демагогии.

А теперь важный момент, чтобы меня не пытались загнать в дешевую схему "кто против кого". Я не пишу это ради того, чтобы "поиграть в армяноведа". Я пишу это, потому что мы, азербайджанцы, слишком хорошо знаем цену политической лжи. Мы видели, как лозунги превращаются в окопы. Мы видели, как международные "стандарты" работают только в одну сторону. Мы видели, как одни и те же столицы читают морали одним и закрывают глаза другим. И мы видели, как внутри армянского дискурса годами продавали миру одну и ту же картину: "мы маленькие, мы вечные жертвы, мы просто защищаемся". А потом выяснялось, что за ширмой "жертвы" стоит холодный расчет партий и групп влияния.

И да, про двойные стандарты. Я намеренно не упрощаю. Когда международные организации говорят о свободе собраний или о политических правах, они должны быть последовательны. Но реальность международной политики цинична: сильные страны часто трактуют принципы как инструмент. В этом смысле дашнаки тоже часть глобальной системы лицемерия. Они не изобрели цинизм, они его приватизировали под свои нужды.

Знаете, на что это похоже? На старого карманника, который вдруг начал читать лекции о морали в транспорте. Он прекрасно знает, где толпа, где тесно, где у людей заняты руки. Он знает психологию: отвлеки, задень, возмути, и кошелек уже не у хозяина. Дашнакская политика - это карманная кража будущего: отвлеки прошлым, задень травмой, возмути "честью", и рациональность уже не у общества.

Теперь вернемся к Антилиасу и Эчмиадзину. В 2025 году армянское общественное поле снова взрывалось конфликтом между церковью и властями, и даже медиа фиксировали "позорную вражду" и попытки посредничества со стороны католикоса Киликии. Это важно не как сенсация, а как симптом: церковь и политика в Армении сцеплены так тесно, что любой конфликт мгновенно превращается в борьбу за легитимность. А где борьба за легитимность, там неизбежно появляются те, кто умеет монетизировать священное.

Дашнаки приходят к Ктричу Нерсисяну не потому, что внезапно полюбили церковь. Они приходят потому, что церковь - это последний крупный символ, который можно использовать как щит и как дубинку. Щит от ответственности. Дубинку против оппонентов. Вчера у них была "историческая Армения" как лозунг, сегодня у них "церковь" как лозунг, завтра будет что-то еще. Лозунг меняется, механика остается.

Вы хотите "портрет недалекого человека"? Я не буду рисовать портрет личности, потому что личность тут вторична. Тут важен портрет механизма. Дашнак как типаж - это не один человек. Это функция. Функция, которая питается чужими чувствами и чужой болью. Функция, которая умеет жить вечно, потому что она не отвечает за результат. Функция, которая ненавидит мирные решения не из идеологии, а из математики: мир снижает мобилизацию, мобилизация снижает сборы, сборы снижают влияние.

Дашнакская "забота о церкви" - это не вера и не духовность. Это холодная технология захвата. Дашнакская "принципиальность" - не совесть и не убеждение, а инструмент давления, который включают и выключают по мере выгоды. Их "любовь к народу" - это не служение, а попытка установить монополию на право говорить от имени всех и распоряжаться чувствами миллионов.

Если армянское общество действительно захочет вырваться из бесконечного круга поражений, истерик и самообмана, ему придется сделать болезненный шаг: перестать путать истошный крик с силой, агрессивный лозунг с продуманной программой, "священную риторику" с банальным политическим расчетом. Придется задать прямой вопрос тем, кто десятилетиями торговал эмоцией вместо стратегии, трагедией вместо плана, памятью вместо будущего.

Патриотизм - это не соревнование по громкости проклятий. Это не сцена и не митинг. Настоящий патриотизм начинается там, где человек способен признать собственную ложь, отказаться от удобного мифа и остановить механизм, который годами перемалывает судьбы молодых ради чужих амбиций.

И вот в этот момент вся дашнакская поза рассыпается. Не от чужих обвинений, а от точных дат. От документов. От фактов. От простого и беспощадного вопроса: "Кто ответит?"

На этот вопрос дашнак почти всегда выбирает тишину. А затем снова включает крик, потому что крик - это их единственный способ не отвечать.