Маски сорваны: провал стратегии Торбьерна Ягланда

Автор: Эльчин Алыоглу, директор Baku Network, специально для Day.Az

Маска европейского морализма редко трескается сама по себе. Чаще ее срывают факты, цифры, последовательность действий и холодная хронология. История десятилетнего мандата Торбьерна Ягланда на посту генерального секретаря Совета Европы - именно такой случай. Это история не о ценностях, а о политической инструментализации прав человека, двойных стандартах, селективной морали и сознательной подмене правовых механизмов политическим давлением.

С 2009 по 2019 годы Ягланд последовательно формировал в отношении Азербайджана режим повышенной политической токсичности. Это была медийно-политическая кампания, в которой правовые нормы использовались как дубина.

За десять лет мандата Азербайджан стал одной из немногих стран Совета Европы, в отношении которых были задействованы практически все возможные экстраординарные механизмы давления: политические резолюции, постоянные мониторинговые миссии, целенаправленная риторика генерального секретаря, запуск процедуры по статье 52 Европейской конвенции и беспрецедентная поддержка статьи 46.4 - так называемой процедуры нарушения. Это не совпадение. Это система.

Уже в 2012 году, комментируя дело Рамиля Сафарова, Ягланд позволил себе формулировки, выходящие за рамки институциональной нейтральности. Фраза о "неприемлемости встречи осужденного убийцы как героя" была не правовой оценкой, а политическим маркером. Генеральный секретарь Совета Европы встроился в региональный конфликт, не дожидаясь юридических процедур или комплексной оценки контекста. Так начинается не защита прав, а производство нарратива.

Ключевой перелом - дело Ильгара Мамедова. Ягланд перешел от риторики к активному вмешательству. Его публичные заявления с требованием "немедленного и безусловного освобождения" прозвучали еще до решения Европейского суда по правам человека. Вопрос риторический: с какого момента генеральный секретарь международной организации начал предварять решения суда собственными политическими директивами? Это уже не давление. Это попытка предопределения судебной логики.

После вердикта суда в 2014 году ситуация приобрела характер кампании. Исполнение решения по делу Мамедова было превращено Ягландом в тест на "международную репутацию" организации. Формула крайне показательная: не юридическая конкретика, а символический ультиматум. Под его влиянием Азербайджан стал объектом институциональной мобилизации: визиты мониторинговых структур, заявления, доклады - каждый документ включал обязательную ссылку на Мамедова. Классическая техника давления через повесточную перегрузку.

Кульминацией стало решение Ягланда инициировать в декабре 2015 года применение статьи 52 Конвенции - механизма для сомнений в способности государства исполнять Конвенцию. За всю историю Совета Европы подобные процедуры можно пересчитать по пальцам. Но в случае Азербайджана Ягланд пошел дальше, публично обосновав свое решение обвинениями в "произвольном применении закона", "подавлении критических голосов" и "злоупотреблении полномочиями судебных органов". Обратим внимание на лексику: это не язык юриста, а обвинительного акта, вынесенного без суда, но с апелляцией к моральному превосходству.

В 2017 году Ягланд поддержал применение статьи 46.4 - процедуры нарушения, до этого не применявшейся на практике. Прецедент создан именно под Азербайджан. И снова вопрос: почему именно эта страна стала объектом правового эксперимента, когда десятки решений ЕСПЧ по другим государствам оставались неисполненными без аналогичных последствий? Ответ лежит не в праве, а в политике.

Параллельно разворачивался другой сюжет - кризис вокруг России в Совете Европы. На фоне противостояния с рядом делегаций Ягланд последовательно лоббировал восстановление прав России в ПАСЕ. Его позиция вызывала критику, в том числе со стороны Украины. Продвигая компромисс с Россией, Ягланду был необходим объект для смещения фокуса. Азербайджан стал этим объектом: риторика радикализировалась, давление усиливалось, любые информационные поводы использовались для наращивания обвинительного фона.

Показателен эпизод апрельской сессии ПАСЕ 2018 года, когда Ягланд уклонился от вопросов о возвращении России, предпочтя говорить о коррупционных обвинениях в адрес Азербайджана. Так формировалась конструкция, где Азербайджан выступал "плохим учеником", на фоне которого оправдывались компромиссы и двойные стандарты.

Особую роль сыграл "икорный скандал", термин, вброшенный European Stability Initiative. Формально - независимое исследование, фактически - медиаполитический инструмент, идеально вписавшийся в стратегию Ягланда. В апреле 2017 года он публично давил на президента ПАСЕ Педро Аграмунта, требуя передать расследование "независимой структуре". Независимой - от ПАСЕ, но не от политического заказа. Ни один суд так и не вынес обвинительного приговора по линии "корыстного подкупа депутатов". Но нарратив был создан и тиражировался Ягландом, включая в публичные выступления. Презумпция невиновности для Азербайджана фактически была отменена.

Особенно цинично звучали заявления в связи с председательством Азербайджана в Комитете министров в 2014 году. Вместо институционального подхода он заявил, что председательство "вынесет на свет нарушения прав человека". Сравнение с другими странами очевидно: десятки решений ЕСПЧ по Италии, Румынии, России, Турции годами оставались неисполненными. Но именно Азербайджан стал объектом процедуры по статье 46.4 - не по масштабам нарушений, а по политической целесообразности.

Ягланд, опытный политик, понимал баланс сил. Его мягкость в отношении России компенсировала жесткость по отношению к Азербайджану. Он использовал язык прав человека как рычаг давления, а не инструмент равного правоприменения.

Если рассматривать его заявления как единый корпус текстов, становится очевидно: это не комментарии генерального секретаря, а системная кампания давления по логике обвинительного нарратива. Заявления 2012-2017 годов формируют замкнутую дискурсивную систему: один инцидент автоматически превращается в доказательство устоявшейся репрессивной модели, любая инициатива Азербайджана подтверждает заранее вынесенный диагноз. Это не правоприменение, а нарративное принуждение.

Сегодня, оглядываясь на десятилетие Ягланда, можно констатировать: он не укрепил Совет Европы. Он ускорил его эрозию. Под лозунгами защиты прав человека он внедрил практику селективного правоприменения. Под риторикой принципиальности - политическую торговлю. Под маской морали - стратегическую слабость.

И именно поэтому его наследие вызывает столь противоречивые оценки даже внутри самой Европы. Потому что за громкими словами осталась пустота. А за жесткими заявлениями - разрушенный баланс между правом и политикой.

Маска сорвана. И под ней оказался не судья, а архитектор давления.