https://news.day.az/unusual/185019.html
Александр Иличевский: «Мой роман - это поклон ему»
Интервью журнала «Эхо планеты» с родившимся в Сумгайыте писателем Александром Иличевским.
- Александр, вы начинали как физик-теоретик, занимались наукой за рубежом, где это дело весьма щедро оплачивается. Сейчас, наверное, жалеете, что всё бросили, чтобы довольствоваться нестабильными доходами литератора?
- Я не склонен роптать на судьбу. Наука - это важнейший язык познания, и она мне близка до сих пор. Я внимательно слежу за новыми научными открытиями и радуюсь успехам бывших коллег.
- А не пробовали усидеть на двух стульях, как, например, автор "Одиночества в сети", магистр физики из Франкфурта-на-Майне поляк Януш Вишневский?
- Долгое время я совмещал программирование и поэзию, что по молодости лет несложно было делать. Но с возрастом интерес к литературе пересилил все остальные увлечения. Писатель - это охотник, который всё время идёт по следу, ищет впечатлений, записывает наблюдения, которые могут сложиться в художественную ткань. Это непростое существование.
Я вот недавно решил прекратить писать рассказы. После выхода сборника "Пение известняка" сказал себе: стоп, теперь займись романами, которые давно задуманы и ждут своего часа. После этого пришло два замысла малой формы, но я отложил их на будущее. В моём представлении роман - это большой рассказ. Великий американский писатель Сол Беллоу сочинял большие рассказы, которые в действительности о-го-го какие романы. Роман - это большая война, которую ты ведёшь на всех фронтах. После такого напряжения мысли для науки просто уже не остаётся никаких сил.
- В Америке вы работали в Силиконовой долине. Правда ли, что к русским эмигрантам там относятся как к людям второго сорта?
- Может быть, я не владею полной информацией по этому вопросу, но я не замечал, чтобы русских специалистов ущемляли в правах в Америке. Это же интернациональная страна. Можно сколько угодно смеяться над пресловутой политкорректностью и её перегибами, но там это - необходимая составляющая общества. Чего никак не скажешь о России.
- Следовательно, вы вернулись, чтобы заниматься литературой?
- Я вернулся, чтобы здесь жить. В Америке мне просто не удалось очень сильно что-либо полюбить. Я прожил в Сан-Франциско восемь лет. Это чудесный, великолепный город. Но я время от времени прилетал в Россию и в какой-то момент понял, что надо оставаться здесь.
- А у вас не было соблазна стать великим американским писателем, как Сол Беллоу?
- Был такой соблазн. Я сочинял кое-что по-английски. Показывал друзьям. Думаю, останься я в Америке, наверняка полностью перешёл бы на английский. Проблем с языком у меня не было. Сейчас я многое порастерял из филологии и уже не так решительно настроен, чтобы штурмовать вершины американской литературы.
- Вас как писателя открыл "Новый мир". Как думаете, почему толстые журналы не исчезли вместе с советским строем? Ведь в мире такой периодики не существует уже лет 100.
- Потому что они до сих пор необходимы. Если издательства боятся печатать неизвестных авторов, то как начинающим авторам пробиться к читателю? Я ещё не знаю ни одного российского писателя, который бы добился известности в обход толстых журналов. Сегодня у вас взяли рассказ в "Дружбе народов", завтра повесть в "Знамени" - и у вас есть стимул. А что делать с литературной публицистикой и критикой? Для этого должны же существовать какие-то журналы типа "New York Review of Books", "Atlantic Monthly" или "The New Yorker". Спрос рождает предложение. Поэтому сейчас толстые литературные журналы выходят, несмотря на сложнейшие материальные условия существования и мировые кризисы. И я, когда закончу роман, в обязательном порядке опубликую его сначала в толстом журнале, а лишь затем выпущу отдельной книгой.
- Герой вашего "букеровского" романа куролесит в современной Москве. А при чём тут французский импрессионист Анри Матисс, чьё имя вынесено на обложку?
- Это мой любимый художник. Я его для себя открыл ещё в 9 классе, когда побывал на его выставке в Эрмитаже. Мой роман - это поклон ему. В перипетиях сюжета Матисс - идеал главного героя, тот светоч, к которому он всю жизнь тщетно стремился. Я попытался проанализировать, как моё поколение преодолело смутные 1990-е. Тогда никто из нас не представлял, что с нами будет в ближайшие 5-7 лет. Не всякая человеческая судьба может быть счастливой, и на середине книги я не был уверен, что герои останутся в живых, а не погибнут в финале. К счастью, они выжили. Думаю, это обнадёживающий диагноз всему поколению родившихся в 1960-е - начале 1970-х.
- А разве это счастливый финал, когда герой бросает престижную работу и уходит бродяжничать с бомжами?
- Это гимн миру, но не внешнему, а внутреннему. Мой герой ищет гармонию, с помощью которой он мог бы растить свою душу дальше.
- А реалии жизни в путинской России вам интересны?
- Действие той вещи, которую я сейчас пишу, происходит в 2003-2005 годах. Это практически современность. Сейчас есть один писатель, который отличается повышенной актуальностью. И тут с ним соперничать невозможно. Это Виктор Пелевин. Он здорово схватывает то, что происходит буквально у нас на глазах. Правда, нет никаких гарантий, что его тексты будут востребованы спустя годы, когда ситуация изменится, а сегодняшние невзгоды забудутся. Я не бегу от актуальности, но мне интересен элегический, ретроспективный взгляд.
- Вы можете сказать, что победа в букеровской гонке разделила вашу жизнь на "до" и "после"?
- Что касается внешней составляющей, то да, конечно. Я не представлял, что вся эта завертевшаяся вокруг кутерьма будет такой утомительной. Ведь большинство моих книг уже к тому времени были написаны. Издатели были знакомы с моими вещами ещё лет за шесть до того. Всё это время они читали мои рукописи и гадали, что с ними делать. Вот на Западе издательства не боятся рисковать, делают ставку на новые имена: издают и продают. А в России всё наоборот: пока писатель сам не разобьёт головой стену, его никто не напечатает.
- После вручения "Русского Букера" вы сказали, что ваша проза непереводима на другие языки и вы поставите ящик водки тому переводчику, который осилит "Матисса". Скажите, водка уже выставлена?
- С тех пор роман перевели в Китае. Не знаю, как им это удалось. Слава богу, я не владею китайским. Но придётся водку вести в Пекин. Потом мои рассказы перевели на английский, болгарский и польский. То есть на Западе ко мне проявили некоторый интерес. Не скажу, что он сногсшибательный. "Матисса" взяли "почитать" около 30 иностранных издательств. Большинство ответили: всё, что касается 1990-х годов в России, нас не интересует. Их можно понять. Издатели заранее просчитывают коммерческую составляющую проекта. И, видимо, в их маркетинговых исследованиях первые постсоветские годы нашей страны занесены в чёрный список тем, вызывающих у читателя ассоциацию с беззаконием. Надеюсь, со временем эта тенденция изменится. И времена становления новой России будут так же востребованы в искусстве, как, скажем, эпоха "Великой депрессии" 1930-х годов США, о которой написано столько книг и снято великолепных фильмов.
Анатолий Стародубец
/Эхо планеты/
Нажмите на фотографии для увеличения:
Александр Иличевский: «Мой роман - это поклон ему»
- Я не склонен роптать на судьбу. Наука - это важнейший язык познания, и она мне близка до сих пор. Я внимательно слежу за новыми научными открытиями и радуюсь успехам бывших коллег.
- А не пробовали усидеть на двух стульях, как, например, автор "Одиночества в сети", магистр физики из Франкфурта-на-Майне поляк Януш Вишневский?
- Долгое время я совмещал программирование и поэзию, что по молодости лет несложно было делать. Но с возрастом интерес к литературе пересилил все остальные увлечения. Писатель - это охотник, который всё время идёт по следу, ищет впечатлений, записывает наблюдения, которые могут сложиться в художественную ткань. Это непростое существование.
Я вот недавно решил прекратить писать рассказы. После выхода сборника "Пение известняка" сказал себе: стоп, теперь займись романами, которые давно задуманы и ждут своего часа. После этого пришло два замысла малой формы, но я отложил их на будущее. В моём представлении роман - это большой рассказ. Великий американский писатель Сол Беллоу сочинял большие рассказы, которые в действительности о-го-го какие романы. Роман - это большая война, которую ты ведёшь на всех фронтах. После такого напряжения мысли для науки просто уже не остаётся никаких сил.
- В Америке вы работали в Силиконовой долине. Правда ли, что к русским эмигрантам там относятся как к людям второго сорта?
- Может быть, я не владею полной информацией по этому вопросу, но я не замечал, чтобы русских специалистов ущемляли в правах в Америке. Это же интернациональная страна. Можно сколько угодно смеяться над пресловутой политкорректностью и её перегибами, но там это - необходимая составляющая общества. Чего никак не скажешь о России.
- Следовательно, вы вернулись, чтобы заниматься литературой?
- Я вернулся, чтобы здесь жить. В Америке мне просто не удалось очень сильно что-либо полюбить. Я прожил в Сан-Франциско восемь лет. Это чудесный, великолепный город. Но я время от времени прилетал в Россию и в какой-то момент понял, что надо оставаться здесь.
- А у вас не было соблазна стать великим американским писателем, как Сол Беллоу?
- Был такой соблазн. Я сочинял кое-что по-английски. Показывал друзьям. Думаю, останься я в Америке, наверняка полностью перешёл бы на английский. Проблем с языком у меня не было. Сейчас я многое порастерял из филологии и уже не так решительно настроен, чтобы штурмовать вершины американской литературы.
- Вас как писателя открыл "Новый мир". Как думаете, почему толстые журналы не исчезли вместе с советским строем? Ведь в мире такой периодики не существует уже лет 100.
- Потому что они до сих пор необходимы. Если издательства боятся печатать неизвестных авторов, то как начинающим авторам пробиться к читателю? Я ещё не знаю ни одного российского писателя, который бы добился известности в обход толстых журналов. Сегодня у вас взяли рассказ в "Дружбе народов", завтра повесть в "Знамени" - и у вас есть стимул. А что делать с литературной публицистикой и критикой? Для этого должны же существовать какие-то журналы типа "New York Review of Books", "Atlantic Monthly" или "The New Yorker". Спрос рождает предложение. Поэтому сейчас толстые литературные журналы выходят, несмотря на сложнейшие материальные условия существования и мировые кризисы. И я, когда закончу роман, в обязательном порядке опубликую его сначала в толстом журнале, а лишь затем выпущу отдельной книгой.
- Герой вашего "букеровского" романа куролесит в современной Москве. А при чём тут французский импрессионист Анри Матисс, чьё имя вынесено на обложку?
- Это мой любимый художник. Я его для себя открыл ещё в 9 классе, когда побывал на его выставке в Эрмитаже. Мой роман - это поклон ему. В перипетиях сюжета Матисс - идеал главного героя, тот светоч, к которому он всю жизнь тщетно стремился. Я попытался проанализировать, как моё поколение преодолело смутные 1990-е. Тогда никто из нас не представлял, что с нами будет в ближайшие 5-7 лет. Не всякая человеческая судьба может быть счастливой, и на середине книги я не был уверен, что герои останутся в живых, а не погибнут в финале. К счастью, они выжили. Думаю, это обнадёживающий диагноз всему поколению родившихся в 1960-е - начале 1970-х.
- А разве это счастливый финал, когда герой бросает престижную работу и уходит бродяжничать с бомжами?
- Это гимн миру, но не внешнему, а внутреннему. Мой герой ищет гармонию, с помощью которой он мог бы растить свою душу дальше.
- А реалии жизни в путинской России вам интересны?
- Действие той вещи, которую я сейчас пишу, происходит в 2003-2005 годах. Это практически современность. Сейчас есть один писатель, который отличается повышенной актуальностью. И тут с ним соперничать невозможно. Это Виктор Пелевин. Он здорово схватывает то, что происходит буквально у нас на глазах. Правда, нет никаких гарантий, что его тексты будут востребованы спустя годы, когда ситуация изменится, а сегодняшние невзгоды забудутся. Я не бегу от актуальности, но мне интересен элегический, ретроспективный взгляд.
- Вы можете сказать, что победа в букеровской гонке разделила вашу жизнь на "до" и "после"?
- Что касается внешней составляющей, то да, конечно. Я не представлял, что вся эта завертевшаяся вокруг кутерьма будет такой утомительной. Ведь большинство моих книг уже к тому времени были написаны. Издатели были знакомы с моими вещами ещё лет за шесть до того. Всё это время они читали мои рукописи и гадали, что с ними делать. Вот на Западе издательства не боятся рисковать, делают ставку на новые имена: издают и продают. А в России всё наоборот: пока писатель сам не разобьёт головой стену, его никто не напечатает.
- После вручения "Русского Букера" вы сказали, что ваша проза непереводима на другие языки и вы поставите ящик водки тому переводчику, который осилит "Матисса". Скажите, водка уже выставлена?
- С тех пор роман перевели в Китае. Не знаю, как им это удалось. Слава богу, я не владею китайским. Но придётся водку вести в Пекин. Потом мои рассказы перевели на английский, болгарский и польский. То есть на Западе ко мне проявили некоторый интерес. Не скажу, что он сногсшибательный. "Матисса" взяли "почитать" около 30 иностранных издательств. Большинство ответили: всё, что касается 1990-х годов в России, нас не интересует. Их можно понять. Издатели заранее просчитывают коммерческую составляющую проекта. И, видимо, в их маркетинговых исследованиях первые постсоветские годы нашей страны занесены в чёрный список тем, вызывающих у читателя ассоциацию с беззаконием. Надеюсь, со временем эта тенденция изменится. И времена становления новой России будут так же востребованы в искусстве, как, скажем, эпоха "Великой депрессии" 1930-х годов США, о которой написано столько книг и снято великолепных фильмов.
Анатолий Стародубец
/Эхо планеты/
Нажмите на фотографии для увеличения:
Присоединяйтесь к нам в мессенджерах:
Заметили ошибку в тексте? Выберите текст и сообщите нам, нажав Ctrl + Enter на клавиатуре
