Иранский шок: государство в ловушке самого сложного кризиса за десятилетия

Автор: Эльчин Алыоглу, директор Baku Network

На сайте Baku Network опубликована статья о протестах в Иране. 

Day.Az представляет полный текст статьи:

Исследовательский вопрос формулируется следующим образом: в какой мере нынешний иранский протестный цикл представляет собой не очередной эпизод социально-экономического недовольства, а симптом глубинного структурного кризиса политической системы Исламской Республики, в котором эрозия экономической устойчивости, институциональная усталость и трансформация общественных ожиданий формируют новую конфигурацию внутренней турбулентности и подрывают механизмы воспроизводства режима?

Развернувшиеся в конце 2025 года события в Иране демонстрируют переход от классических, циклических вспышек недовольства к феномену системной перегрузки, когда несколько уровней кризиса накладываются друг на друга, усиливая взаимное воздействие. Внешний триггер в виде резкого обвала национальной валюты стал лишь катализатором процессов, которые давно шли внутри страны, но до недавнего времени оставались скрытыми под поверхностным равновесием.

Экономическая архитектура Исламской Республики испытывает серьёзное давление. Обвал риала, потерявшего около половины стоимости по отношению к доллару, на фоне инфляции 42,5% создает ситуацию падения покупательной способности, характерную для экономики, находящейся в состоянии хронического структурного дисбаланса. Санкционное давление, по данным международных финансовых институтов, привело к снижению экспортных доходов, росту транзакционных издержек и невозможности обновления критически важных технологических сегментов, включая ядерную инфраструктуру. Удары США и Израиля по объектам военного и технологического профиля в июне только усилили восприятие уязвимости, сузив пространство для стабилизационных мер.

Однако влияние макроэкономических факторов не объясняет глубину и интенсивность нынешних протестов. Ключевым отличием является состав, география и символическая структура протестной мобилизации. Впервые за несколько лет протестные действия зафиксированы одновременно в 36 городах, включая Тегеран, Мешхед, Шираз, Керманшах, Марвадашт, Шехр-е-Корд и Арак. Формирование многоцентровой протестной географии подрывает традиционный алгоритм силового реагирования, при котором очаги напряжения изолируются и гасятся в режиме точечных операций.

Особое значение имеет вовлечение торговцев и владельцев магазинов. Базар в Иране является не просто экономическим институтом, а элементом исторической политической ткани, обеспечивающим устойчивость режима через неформальные механизмы легитимации. Закрытие крупных базаров и участие торговых сетей означает обрыв долгосрочного негласного социального контракта между экономическими акторами и государством. Это событие в политологической классификации относится к категории структурных индикаторов кризиса доверия.

Не менее значимым фактором стала политизация университетов. Студенты Университета Фердоуси и Университета Хайяма скандируют лозунги, в которых присутствует прямая критика верховного руководителя, а также монархические призывы, отсылающие к до-революционной политической мифологии. Эти призывы не означают реабилитации монархической модели управления, но демонстрируют стратегически важное явление - разрыв идеологической монополии Исламской Республики в сознании молодежных групп, особенно тех, кто не имеет биографической связи с событиями 1979 года.

Ключевым элементом, позволяющим утверждать о глубинном характере кризиса, стал протест в Куме. Кум - это не просто город. Это идеологический центр шиитской религиозной власти, пространство производства религиозной легитимности, главный символ духовного авторитета режима. Факт звучания лозунгов "Ахунд должен исчезнуть" именно в Куме представляет собой уникальный индикатор размывания духовной основы власти. По оценкам экспертов, специализирующихся на политических движениях в теократических системах, подобные лозунги в религиозном центре означают начало процесса идеологической демобилизации, когда часть общества перестает воспринимать религиозные институты как носителей моральной авторитетности.

Важным маркером эскалации стала динамика насилия. По подтвержденным данным, в Поладшахре убит 37-летний протестующий Дариуш Ансари Бахтиярванд. Правозащитные структуры зафиксировали применение боевых патронов в ряде городов центральной части страны. Агентство Fars признало наличие погибших в Лордагане, что представляет собой крайне редкий случай фактического признания потерь со стороны государственных источников. Корпус стражей исламской революции сообщил о гибели члена формирования "Басидж" Амирхоссама Ходаияри Фарда в Кухдеште и ранении 13 бойцов. Такой уровень признания потерь обычно коррелирует с переходом силовиков к жесткому сценарию подавления, характерному для протестных циклов 2019 и 2022 годов.

Отдельного анализа требует информационная составляющая. Проблемы с доступом в интернет, глушение связи и ограничение социальных сетей - это повторяющаяся тактика, используемая режимом для снижения уровня горизонтальной координации. Однако в отличие от прежних лет, полное погашение внутреннего информационного обмена не достигается. По оценкам независимых технико-аналитических групп, в 2025 году уровень использования VPN и альтернативных каналов связи в Иране превысил 70%, что делает попытку информационной изоляции значительно менее эффективной.

Политическое руководство Ирана демонстрирует противоречивые реакции. Президент Масуд Пезешкиан, находящийся в сложной конфигурации между элитными интересами и общественными ожиданиями, заявляет о прекращении практики льготного доллара, критике коррупционных механизмов и необходимости прислушиваться к протестующиим. Однако подобные заявления в условиях развернувшейся волны недовольства воспринимаются как управленческая реакция, а не как стратегическая корректировка курса. В политологическом дискурсе такие действия относятся к типу "reactive legitimacy management" - попытке укрепления легитимности через символические шаги без системных изменений.

Международный контекст усиливает внутреннюю напряженность. Лауреат Нобелевской премии мира Ширин Абади заявляет о надежде увидеть конец исламской республики в 2026 году и приводит данные о двух тысячах казней только за один 2025 год, оценивая это как показатель деградации правовой системы. Госдепартамент США публично связывает протесты с репрессиями и неэффективным управлением. Бывший госсекретарь Майк Помпео в интервью подчеркивает разрушение экономики Ирана элитой и видит в нынешних протестах предпосылки перемен. Такие заявления встраиваются в более широкий контекст давления на внешнеполитические и региональные сети Тегерана, включая поддержку ХАМАС, "Хезболлы" и хуситов, что традиционно вызывает раздражение у части иранского общества, не видящей прямой связи между затратами на региональные проекты и национальным благополучием.

По мере расширения протестов наблюдаются признаки формирования востребованной в политической теории "триады кризиса": экономический кризис, кризис легитимности и кризис эффективности управления. Экономический кризис подрывает повседневную стабильность, кризис легитимности ослабляет моральную основу власти, а кризис эффективности делает невозможным быстрое реагирование. В таких условиях даже точечные инциденты могут приобретать макрополитическое значение.

На пятый день напряженности протестный цикл перестает быть реакцией на экономический шок и становится формой открытого политического вызова. Лозунги в адрес руководства страны становятся прямыми, а протесты в университетах и религиозных центрах демонстрируют отказ значительной части общества от традиционного символического порядка. В политической науке подобные процессы описываются как фаза "нормативной деконструкции", когда население перестает воспринимать политическую систему как релевантный источник правил и смыслов.

Развитие текущего протестного цикла позволяет рассматривать происходящее не как временный сбой, а как момент, когда политическая система сталкивается с необходимостью пересмотра устойчивости собственных базовых механизмов. Накопившиеся структурные противоречия вступают в фазу открытого взаимодействия, и Иран становится примером того, что в аналитике международной безопасности описывается термином "политическая конвергенция кризисов", когда независимые друг от друга источники напряжения начинают действовать синхронно и усиливают друг друга за счет перекрестной легитимационной эрозии.

Общественная реакция на экономический шок, выраженная в многотысячных акциях протеста, быстро трансформировалась в тип поведения, характерный для обществ, столкнувшихся с долгосрочным падением качества управления. Расширение протестной географии до тридцати шести городов и вовлечение больших социальных групп указывают на потерю режима способности предсказывать поведенческие модели населения. В политическом анализе это рассматривается как исчезновение "поведенческой предсказуемости" - фундаментального слоя, на котором строится система превентивного управления.

Отдельно показательным является факт прямой критики символического ядра власти. Протесты в Куме не только подрывают религиозную легитимацию, но и формируют новую модель политического поведения, при которой сакральность перестает быть фактором защиты институтов. Это связано не с разрывом религиозной идентичности, а с изменением восприятия религиозных авторитетов как носителей социального доверия. В обществах с высокой долей молодежи, как в Иране, подобная трансформация происходит чаще всего в условиях экономического давления. До 60% населения страны моложе тридцати пяти лет - это структурная характеристика, зафиксированная в статистике ООН, - и именно эта часть общества воспринимает экономическую нестабильность не как временное явление, а как признак неспособности режима обеспечить минимальную социальную устойчивость.

Развитие протестов сопровождается значительным ростом риска радикализации. Применение боевых патронов, гибели протестующих и представителей силовых структур, задержания несовершеннолетних, информационная блокировка и действия "Басидж" - все это повышает вероятность перехода протестного движения в стадию стойкой конфронтации. Исторический опыт протестов 2009, 2019 и 2022 годов показывает, что силовой сценарий подавления помогает режиму выиграть время, но не уменьшает глубинную напряженность. В долгосрочной перспективе такая динамика приводит к тому, что протестная мобилизация становится все более политизированной и менее управляемой.

Одновременно с этим наблюдается стремительное разрушение режима экономической адаптивности - способности государства компенсировать краткосрочные шоки за счет адресных мер. Решение Пезешкиана прекратить практику льготного доллара представляет собой попытку снять избыточную нагрузку с бюджета, но одновременно лишает режим инструментов влияния на ключевые экономические группы. С точки зрения экономической политологии подобные шаги часто становятся структурными детонаторами политического недовольства, так как разрушают сложные сети клиентелизма, на которых держится консенсус между элитами и властью.

Политические последствия протестов усиливаются международным контекстом. Заявления Госдепартамента США, комментарии Майка Помпео, оценка Ширин Абади и внимание международных СМИ создают условия, при которых внутренний кризис становится объектом внешнего политического давления. В классической модели внешней политики ИРИ режим традиционно превращает подобное давление в инструмент мобилизации. Однако в текущей среде - на фоне обвала риала, роста цен, ограничений доступа к интернету, атак на ядерную инфраструктуру, снижения доходов и потери управления - внутреннее доверие к официальным нарративам ослабевает, и внешнее давление не конвертируется в рост лояльности к власти.

Структурная уязвимость режима проявляется также в том, что протестный цикл развивается в нескольких параллельных плоскостях. Социально-экономическая линия - рост цен, задержки зарплат, девальвация - не исчезает. Политическая - критика руководства, требования отставки, лозунги против аятолл - растет. Идеологическая - от антиклерикальных призывов до монархических лозунгов - выходит из периферийной зоны. Все три плоскости переплетены, и это создает эффект "множественной причины", при котором устранение одного фактора не приводит к исчезновению протеста.

На уровне управления силовой реакцией режим сталкивается с дилеммой. Жесткое подавление, прибегающее к боевым патронам, задержаниям, блокировкам связи, в краткосрочной перспективе снижает уровень уличной активности. Но в среднесрочной перспективе оно увеличивает степень политической отчужденности общества, делает протесты более стойкими и формирует новые линии раскола. Аналитические материалы международных исследовательских центров, посвященные протестным циклам в авторитарных системах, подтверждают, что силовая стратегия без политической реформы приводит к накоплению латентной энергии недовольства, которая вспыхивает снова при следующем экономическом шоке.

Протесты в Иране 2025 года также опровергают тезис о том, что региональные и внешнеполитические приоритеты могут служить компенсаторным механизмом внутреннего кризиса. Иранская поддержка ХАМАС, "Хезболлы", хуситов и других акторов ближневосточной конфронтации традиционно подавалась как элемент национальной безопасности. Однако на фоне экономического спада значительная часть населения ставит под сомнение стратегическую рациональность этих расходов. Именно это отражено в замечании Госдепартамента, а также в высказываниях Майка Помпео, который указывает, что ресурсы, направляемые на внешние проекты, вырываются из внутреннего оборота и не конвертируются в повышение благосостояния.

Характерной особенностью текущего кризиса является разрушение символических ограничителей. Поваленная статуя Ибрагима Раиси - событие, не имеющее прецедента в постреволюционной истории Ирана. Подобные действия относятся к категории "символической делегитимации". В политической психологии такие события рассматриваются как маркер изменения общественных установок. Публичное осмеяние или уничтожение материальных символов власти означает, что население больше не воспринимает эти символы как элементы неприкосновенности.

Темп перерастания протестов из локальных эпизодов в общенациональную мобилизацию показывает, что социальная ткань иранского общества находится в состоянии высокой восприимчивости к новым формам коллективного поведения. Отчет HRANA о задержаниях в Хузестане, Хамадане, Керманшахе и Марвадаштe, сообщения о стрельбе, гибели и ранениях указывают, что силовая динамика уже не носит точкичый характер, а приобретает свойства страны, находящейся в фазе системного протестного режима.

В таких условиях возникает вопрос о способности элит Ирана консолидироваться. Исследования по авторитарным политическим системам показывают, что режимы переживают кризисы по-разному в зависимости от уровня элитной фрагментации. В Иране присутствуют несколько крупных элитных групп: религиозное руководство, Корпус стражей исламской революции, технократическая бюрократия и политико-экономические кланы, связанные с системой льготного доллара. Прекращение привилегий последней группы становится фактором риска внутреннего конфликта между элитами. Это усиливает неопределенность и может проявиться в виде конкуренции между силовыми и политическими структурами в вопросе управления протестами.

Наблюдаемая динамика свидетельствует о переходе к качественно иному состоянию. Экономический шок перестал быть первопричиной. Он стал последним элементом в цепи структурных напряжений, приведших к тому, что протесты обрели политическую направленность. Иран вступает в фазу, в которой воздействие отдельных политических решений становится вторичным по отношению к накопленным системным дефицитам. Именно такой тип кризиса в международной аналитике называется "кризис системного насыщения" - состояние, при котором традиционные механизмы управления перестают давать предсказуемый результат.

Дальнейшее развитие протестной динамики в Иране демонстрирует постепенное вхождение страны в ту фазу, которую в аналитической литературе называют состоянием "глубинной политической турбулентности". В отличие от краткосрочных вспышек недовольства, возникающих в ответ на непопулярные реформы или отдельные социальные инциденты, текущий кризис представляет собой процесс, где давление распространяется одновременно на экономические, политические и идеологические пласты. Такое сочетание факторов формирует ситуационную неопределенность, в которой любое управленческое решение несет в себе значительный риск эскалации.

Важным элементом является эволюция протестной риторики. На первой стадии основным содержанием лозунгов было осуждение экономического падения, высокой инфляции, обесценивания риала и роста цен на базовые товары. Однако уже на вторые сутки протестов появились лозунги, в которых фигурирует прямое отстранение высшего руководства и критика духовного истеблишмента. Переход от экономической риторики к политической происходит стремительно, что говорит о том, что недовольство режимом носит накопленный характер. В политической теории подобное явление относится к типу "латентной политизации", когда негативные установки в отношении власти существуют до кризиса, но не имеют платформы для выражения, пока не появляется благоприятный момент.

Протестная активность в университетских городах усиливает этот эффект. Университеты традиционно были местом политического выражения в Иране, начиная с событий 1999 года. Однако нынешняя волна отличается тем, что политические лозунги не ограничиваются требованием реформ, расширения свобод или изменения отдельных законов. Присутствие монархической символики в протестах говорит о разрыве между поколенческой памятью и текущими формами политического устройства. Молодежные группы, не являющиеся наследниками травматического опыта перехода от шахского режима к исламской республике, воспринимают монархическую риторику как метафору альтернативного государственного устройства, а не как буквальное требование восстановления монархии. Анализ подобных символических сдвигов указывает на появление "альтернативных идентичностей", которые формируются в отсутствие доверия к институциональному порядку.

Значительное влияние на развитие протестной структуры оказывает состояние национальной экономики. Иранская экономика переживает фазу долгосрочной стагнации: низкая производительность труда, ограниченный доступ к международным рынкам, зависимость от сырьевого экспорта и неэффективность государственных корпораций создают устойчивый структурный дефицит. Национальная валюта, потерявшая половину своей стоимости, стала отражением неспособности финансовой системы компенсировать последствия санкционного давления и внутренних диспропорций. Для населения это означает снижение реальных доходов, рост стоимости импорта, удорожание лекарств, бытовых товаров и топлива. В условиях отсутствия эффективных механизмов перераспределения и социальной поддержки экономический кризис превращается в источник политической мобилизации.

Силовая реакция становится фактором, который определяет отношение общества к государству. Применение боевых патронов, гибели и ранения, задержания, увеличение присутствия сил безопасности на улицах - все это формирует восприятие режима не как гаранта стабильности, а как источника угрозы. Согласно исследованиям международных институтов, уровень насилия со стороны государства является одним из определяющих факторов радикализации протестного движения. Когда протестующим нечего терять, а реакция властей становится чрезмерной, риск перехода от мирных демонстраций к более конфронтационным формам сопротивления возрастает многократно.

При этом центральная власть демонстрирует амбивалентное поведение. С одной стороны, президент Пезешкиан делает заявления о необходимости прислушаться к законным требованиям населения и даже использует религиозные аргументы, говоря о наказании высокопоставленных чиновников в аду, если они не выполнят своих обязанностей. Подобная риторика отражает стремление дистанцироваться от ответственности за системные сбои, но одновременно подчеркивает отсутствие реальных рычагов влияния на силовые структуры. С другой стороны, КСИР и связанные с ним формирования, включая "Басидж", действуют в рамках жесткого сценария, где приоритетом становится подавление протестов, а не поиск политического компромисса. Такой разрыв между политическим и силовым крылом элит сигнализирует о потенциальной фрагментации власти.

На этом фоне международное измерение кризиса приобретает особое значение. Внешние заявления не определяют внутреннюю повестку, но они влияют на восприятие иранского общества, которое видит несоразмерность между ресурсами, расходуемыми на региональные конфликты, и внутренним экономическим положением. Распространенное среди протестующих утверждение о том, что государственные средства направляются на поддержку ХАМАС, "Хезболлы" и хуситов, демонстрирует усталость населения от идеологии "революционного экспорта", которая в условиях экономического спада воспринимается как бремя. Этот дисбаланс между внешними приоритетами и внутренними потребностями превращается в аргумент протестного движения.

Знаковым элементом является разрушение статуи Ибрагима Раиси. Подобные акты представляют собой важный индикатор изменения общественного сознания. В условиях авторитарной политической структуры символы власти играют ключевую роль в поддержании ее устойчивости. Их разрушение означает, что общество больше не воспринимает государственную символику как обязательный элемент легитимности. Подобный процесс наблюдался в ряде стран Ближнего Востока в период "арабской весны", когда уничтожение статуй и портретов лидеров предшествовало более масштабным политическим трансформациям. Это не означает непосредственного перехода к режимному краху, но указывает на существенное изменение восприятия власти.

Продолжающаяся блокировка интернета и цифровых коммуникаций свидетельствует о том, что режим использует привычную стратегию подавления горизонтальной мобилизации. Однако эффективность этой стратегии снижается по мере роста технологической грамотности населения. В 2025 году уровень использования VPN, прокси и теневых каналов обмена информацией достиг исторического максимума. Это означает, что государство теряет монополию на информационный контроль, который ранее являлся ключевым инструментом управления протестными волнами.

Системный характер кризиса проявляется также в том, что протесты возникают не только в городских центрах, но и в провинциях, традиционно лояльных власти. Лордаган, Кухдештe, Хузестан, Керманшах - это регионы, где присутствие сил безопасности всегда было сильным. Возникновение протестов там говорит о том, что социальное недовольство достигло уровня, при котором даже высокая концентрация силовых структур не оказывает сдерживающего эффекта. В политологии такое явление описывается как "региональная десегрегация протеста" - утрата государством способности изолировать эпицентры недовольства в отдельных городах и провинциях.

Развитие событий также поднимает вопрос о будущем политической архитектуры страны. В условиях, когда экономический кризис пересекается с политическим недоверием, а идеологические институты теряют авторитет, режим оказывается перед необходимостью либо переходить к масштабной модернизации управленческих механизмов, либо усиливать силовую составляющую. История политических систем показывает, что в условиях экономического давления предпочтение чаще всего отдается силовому сценарию. Однако в случае Ирана это сопряжено с рисками дальнейшей фрагментации, поскольку жесткое подавление усиливает внутренние разломы и приводит к снижению лояльности как среди населения, так и внутри элит.

По мере углубления кризиса становится ясно, что Иран вступает в период высокой неопределенности. Внутренние и внешние факторы переплетаются, создавая уникальный политический контекст, который требует многоуровневого анализа. На фоне отсутствия механизмов урегулирования и политического диалога протестный цикл может трансформироваться в долгосрочный источник нестабильности.

Продолжение развития внутреннего кризиса в Иране демонстрирует, что события конца 2025 года превращаются в точку, где совпали несколько долгосрочных трендов, определивших новый характер взаимодействия общества и политической системы. Пространство протестной активности расширилось до масштаба, который требует от режима не просто ситуативного реагирования, а фундаментального пересмотра политической логики управления. Это особенно заметно на фоне того, что ключевые социальные группы, которые традиционно выступали гарантами стабильности - торговцы, студенты, жители провинций, религиозные центры - стали участниками протестного поведения, указывая на глубокое изменение социального баланса.

Роль экономических факторов остается важной, но становится очевидным, что они потеряли монополию на объяснение происходящего. Экономический спад, инфляция, девальвация риала, закрытие предприятий и рост стоимости импорта послужили детонатором, но не сутью кризиса. Ситуация переросла рамки социально-экономического недовольства и трансформировалась в более широкий политический вызов. Протестующие выдвигают требования, которые касаются не только улучшения условий жизни, но и изменения архитектуры власти, включая критику высшего руководства и религиозного истеблишмента. Такое смещение акцентов служит подтверждением того, что доверие к существующим институтам управления значительно снизилось.

Политическая система Ирана вступила в период, где механизмы воспроизводства власти перестают функционировать в привычном режиме. Федеральное руководство сталкивается с дилеммой, типичной для сложных политических кризисов: выбор между реформой и усилением силового давления. Однако текущая конфигурация указывает, что политические и силовые элиты не имеют общего понимания необходимого курса. Президент Пезешкиан делает заявления, ориентированные на политическое успокоение, пытаясь позиционировать себя как фигуру, способную выразить недовольство общества и одновременно сохранить политическую стабильность. Его заявление о прекращении системы льготного доллара, его религиозные ссылки и риторика о необходимости ответственности чиновников указывают на попытку перехватить инициативу. Однако эти шаги не имеют достаточного институционального веса, чтобы изменить стратегию силовых структур.

Корпус стражей исламской революции и связанные с ним формирования демонстрируют приверженность модели принудительного управления, что проявляется в использовании боевых патронов, арестах несовершеннолетних, усилении присутствия силовиков на улицах и информационной блокаде. Такая стратегия способна временно снизить интенсивность уличной активности, но она не устраняет коренные причины недовольства. Более того, она увеличивает политическое отчуждение и способствует радикализации протестных настроений. По данным международных аналитических центров, вероятность радикализации возрастает в условиях, когда государство применяет непропорциональную силу, а население не видит механизмов диалога.

Символическая динамика протеста играет особую роль. Разрушение статуи Ибрагима Раиси и антиклерикальные лозунги в Куме указывают на то, что элементы идеологической легитимности, которые десятилетиями являлись опорой режима, больше не обладают прежней устойчивостью. Это свидетельствует о том, что символическая власть государства находится под давлением, и население перестает воспринимать государственные атрибуты как неоспоримые. В политической теории подобные процессы рассматриваются как "символическое обнуление", которое часто предшествует глубоким политическим преобразованиям.

Международные заявления, включая комментарии Ширин Абади, оценку Госдепартамента США и комментарии Майка Помпео, усиливают восприятие внутреннего кризиса как части более широкого контекста внешнеполитической уязвимости Ирана. В глазах общества это подкрепляет аргумент о дисбалансе между внешними приоритетами и внутренними потребностями. Значительная часть иранцев рассматривает затраты на поддержку региональных группировок как неоправданно высокие в условиях внутреннего экономического падения. Такой дисбаланс становится частью общественной аргументации и усиливает политизацию протеста.

Ситуация в провинциях, где протесты сопровождаются гибелью и ранением как протестующих, так и представителей сил безопасности, демонстрирует ослабление способности центра контролировать периферийные регионы. Утрата этого контроля является одним из наиболее опасных симптомов, поскольку указывает на то, что механизм централизованного управления испытывает существенные перегрузки. Исторические наблюдения показывают, что подобные симптомы часто становятся предвестниками внутренней фрагментации, особенно если силовые структуры сталкиваются с необходимостью одновременно реагировать на множество очагов напряженности.

В свете этих событий Иран оказывается на границе между возможностью адаптивной трансформации и риском длительной нестабильности. Политическая система сталкивается с потребностью переосмыслить экономические приоритеты, внутренние механизмы легитимации и стратегические направления внешней политики. Однако такие преобразования требуют не только политической воли, но и внутренней согласованности элит, а также доверия общества. На данный момент ни одно из этих условий не выглядит обеспеченным.

Происходящее свидетельствует о формировании структурной неопределенности, которая будет определять политическое развитие страны в ближайшие годы. Экономическое давление, идеологический кризис, политическая поляризация, силовая эскалация и международное воздействие создают многослойное пространство нестабильности. Такое состояние может развиваться по нескольким траекториям, различающимся по уровню риска и вероятности.

Первая траектория - постепенное ослабление протестной активности под давлением силовых мер при сохранении структурных причин кризиса. Это приведет к временному снижению напряженности, но в долгосрочной перспективе создаст условия для новой волны протестов, возможно, более масштабной и политически опасной. В международной практике этот сценарий известен как "несостоявшаяся стабилизация", при которой государство подавляет симптомы, но не устраняет причины.

Вторая траектория - ограниченные реформы, направленные на частичное обновление экономических механизмов и снижение уровня социального давления. Такой сценарий возможен при условии согласованности между политическими и силовыми элитами, однако на текущий момент признаки такой согласованности отсутствуют. Реформы без изменения структуры власти не решат проблемы легитимности и будут восприниматься как косметические меры.

Третья траектория - постепенная фрагментация политической системы, если элиты окажутся неспособными выработать единую стратегию реагирования. Этот сценарий сопровождается ростом локальных центров влияния, усилением региональных конфликтов и возможностью внутреннего раскола между различными силовыми группами. Он является наиболее рискованным, но при отсутствии согласованной позиции элит его вероятность возрастает.

Четвертая траектория - переход к контролируемой трансформации, при которой власть инициирует структурные изменения в экономике, внутренней политике и механизмах взаимодействия с обществом. Это наиболее стабильный сценарий, но он требует институциональных условий, которые в Иране на сегодняшний день отсутствуют, что делает его маловероятным.

С учетом всех этих факторов Иран вступает в период, в котором политическая система будет испытывать постоянное давление. При отсутствии стратегического подхода это давление будет накапливаться, трансформируясь в новый раунд протестов или в новые формы политической нестабильности.

Иран в конце 2025 года сталкивается не просто с очередным циклом социально-экономических протестов, а с многослойным кризисом, затрагивающим фундаментальные элементы политической и идеологической системы. Экономический шок стал лишь отправной точкой, раскрыв масштабы институциональной усталости и падения доверия к власти. Протесты в Куме, разрушение символов власти, участие торговцев, студентов и провинций свидетельствуют о размывании традиционных опор режима. Силовая реакция снижает уровень уличной активности, но усиливает политическое отчуждение. Внешнеполитические приоритеты вступают в противоречие с внутренними потребностями общества. Дальнейшее развитие ситуации зависит от способности элит выработать единую стратегию, однако текущая динамика указывает на отсутствие консенсуса. Иран вступает в период структурной неопределенности, в котором традиционные механизмы управления теряют эффективность.

Стратегические рекомендации

Иранским элитам целесообразно сосредоточиться на снижении социального напряжения через пересмотр экономических приоритетов, усиление прозрачности бюджетного процесса и сокращение внешнеполитических затрат, не имеющих прямого влияния на национальную безопасность. Внутренний политический диалог должен быть расширен, включая участие университетских групп и представителей провинций. Усиление силовой составляющей допустимо только в рамках пропорциональности, иначе оно увеличит риск радикализации. Необходимо создание механизмов управленческой адаптации, которые позволят постепенно восстанавливать доверие общества. Внешним акторам, взаимодействующим с Ираном, следует учитывать высокую чувствительность ситуации и избегать действий, которые могут усилить внутренние разломы. Международные институты могут поддерживать каналы гуманитарного взаимодействия, избегая политических интерпретаций происходящего. Наиболее устойчивым курсом станет переход к модернизации управленческих практик, что позволит снизить риск дальнейшей эскалации.